Игра - Георгий Константинович Никифоров

Георгий Никифоров

Игра

Сборник рассказов

ИГРА

Рассказ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Имя его точно неизвестно, да оно и не нужно, пожалуй, потому что имя впоследствии все равно будет забыто. Ну, если не через тысячу лет и не через две, а через десяток тысяч, то все же забыто будет, и обида еще в том, что потом кто-нибудь из любопытствующих, найдя еле заметный след позабытого человека, назовет его своим особым именем, странным и нелепым даже для того времени. Конечно, попрежнему будут жить такие летние вечера, и звезды будут светить все такие же печальные; может быть, останутся еще песни.

Каждый человек хорош для своего времени, и тогдашнему будут милы его песни и понятны далекие звезды.

Человек жил. Ум у него всеобъемлющий, мысль острая, но по утрам, когда было солнце, и крыши домов плавали в теплом серебряном тумане, он подходил к окну, и все тело его, большое и нескладное, вытягивалось. Человек прислушивался и все ждал, не заиграет ли шарманка.

Была у того человека любовь, такая не похожая на него (он был уверен, что любовь должна как-то походить на внешность влюбленного). Сам он делал смелые дела, и даже не только смелые — это слово не подходящее совсем, потому, что дела человека были огромны невиданно. Любовь же его была стыдлива и немножко слезлива даже, но ему, в его положении мудреца ни стыдиться, ни плакать нельзя было. Находясь когда-то долгое время в одиночестве, он дерзко мыслил, потом он записал эти мысли, и оттого стали они как будто живыми и еще более смелыми. Но человеку не удалось побороть в себе обыкновенного человека и обыкновенной слабости, и всегда хотелось ему встретить такую женщину, которая прикоснулась бы к нему и сказала:

— Так сильно устал, милый, пойди ко мне и отдохни. Сейчас буду я говорить совсем немудрые слова, простые и прекрасные, точно нарождающееся утро весеннего дня.

Никто, конечно, не думал даже говорить ему так, но все же сам он всегда отзывался на это, прислушивался к мыслям своим и отвечал:

— Простых слов у людей слишком мало, и всегда их не хватает. Нет, ты помолчи: так будет лучше. Молчи и только думай для меня, потому что в мыслях слова будут чище.

Кричат куры, дымятся назьмы, в молодых листьях тополя дерутся воробьи. Любовь далека, — та, о которой думалось, а любовь сегодняшняго дня казалась до того пыльной, что походила на затасканную тряпку, случайно найденную в углу чулана, и пахло от тряпки скучной будничной прелью. Все было понятно: в шумливой бестолочи, в работе дни не оставляли человеку часа для себя, но когда улицы города дышали холодной тленью, неясно думалось тогда, что хорошо было бы поплакать о человеческой сиротливости. Прелесть соблазна заключалась в том, что никто не догадывался о слабости его сердца, и возможность поплакать казалась человеку удачной кражей.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Профессор Половиков, Никанор Иванович (обратите внимание на будничное имя и фамилию, совсем не подходящую к гению и ученому), мучился оттого, что постоянно чувствовал в себе постороннего человека. Ему, казалось, будто он всегда, ежечасно и ежеминутно, пребывает вдвоем, то-есть носит в себе двух Никаноров Половиковых. Мучительство заключалось еще в том, что один из Никаноров носился с высокими мыслями в голове, а другой только и делал, что смеялся и ничего не хотел знать, кроме обычных человеческих потребностей.

Сегодня профессору Половикову напомнили, что у него лекция по политической экономии. Да, так это и было. Зазвонил телефон, и восторженный молодой женский голос прокричал:

— Товарищ Половиков? Да? Это вы и есть?

— Могу предъявить документы, — посмеялся профессор. — Что надо вам?

— Вы нас не забыли, товарищ профессор? — продолжал захлебываться восторженный голос. — Ну вот, если не забыли, то, пожалуйста, приезжайте к нам. Помните, вы нам обещали? Как приедете, спросите Зину Сенокосову.

«А ведь я действительно позабыл! — ужаснулся Половиков. — Первый раз со мной такое. И все он виноват…»

Тут профессор отмахнулся, будто его мысль встала за плечами живым человеком, и человек тот преследовал язвительными словами.

«Поедешь поучать, будешь рассказывать об образовании человеческого общества, о возникновении государства. Понятно, понятно! Человек говорит о всем человеческом. А все человеческое — это мешанина преступлений, желаний, страданий, вожделений и…»

— Конечно, одному мне очень трудно. — Неожиданно для самого себя вслух произнес Половиков. — Одному, трудно, а с кем-нибудь скучно, — добавил он, подумав.

Так оно и есть. За двадцать пять лет ученой деятельности профессору основательно прискучило изрекать истины, отвечать на вопросы, писать письма… Ах, как тщательно скрывал это профессор Половиков! Но однажды он сделал открытие, что прискучили ему не столько сами люди, сколько их слова, всегда одни и те же, повторяемые бесконечное число раз. Слова, казалось, перестали передавать в точности и полностью человеческие мысли, я люди помогали словам жестикуляцией, игрой глаз, улыбками, гримасами, кривляньем.

Половиков, Никанор Иванович (не профессор, а просто Никанор Иванович, что и странно), давно следил за тем, как и для чего употребляются человеческие слова…

Вечером в библиотеке клуба Половиков нашел Зину Сенокосову. Пятидесятилетний человек увидел ту самую девицу, с которой говорил по телефону. Сам-то профессор Никанор Иванович об этом и не догадался бы, — девица объяснилась первая. Она подошла к Половикову, сунула ему в руку, свою узкую ладонь и заговорила быстрым и шумливым говорком:

— Вот как хорошо, что вы не обманули, товарищ профессор! Нас ведь постоянно обманывают, обещают, и обманывают. Мы ждем, ждем… А вы знаете, ведь это я самая Сенокосова Зина и есть, которая с вами говорила по телефону. Вот теперь мы и познакомились!

Половиков слушал, но отвечать не хотелось ему на многословие девицы Сенокосовой. Сейчас он следил за ее словами и даже считал про себя, сколько раз она повторила «что», «который», «потому», «как»…

А Зина Сенокосова совсем не следила за словами и, конечно, не считала их.

— Вас все читают и изучают, — спешила сообщить она, — и мы все думали, что вы седой и большой старик. Честное слово, так и думали, и даже боялись вас. Потому, что вы такой — этакий…

Сенокосова теребила полы профессорова пиджака, хватала Никанора Ивановича за руки, обегала его раза четыре кругом, и все это выходило у нее по-детски просто, но все это очень приближало, и