Билет на скорый - Александр Иванович Кутепов

Никонов не останавливал Кувайкина, не перебивал, хотя не угадывал еще никакой связи.

— Вечером я опять траву варил. Смесь. Кастрюлю с отваром в сени вынес остудить. Через минуту слышу — загремело. Кот все мое варево на тот мешок опрокинул… Утром еще тракторист меня спрашивал: чего это зерно мокрое?

— Это уже ближе к истине, — оживился Никонов и потрепал Кувайкина по плечу. — Теперь у нас есть исходная точка. Начнем с этой самой травы. Как она называется?

— Трава-то? — Кувайкин долго молчал. — Не знаю… Не помню, честное слово! Анатолий Петрович! Не помню… Того, другого, третьего положил…

Никонов разочарованно вздохнул.

— Лыко-мочало, начинай сначала…

— Если бы знать, — стал оправдываться Кувайкин. — Кто же мог подумать…

— Ты представляешь, Петя, какие муки ждут нас с тобой? — спросил Никонов.

— Представляю… Но я готов! — быстро отозвался Кувайкин.

— Блажен, кто верует, — Никонов тяжело, по-стариковски поднялся с земли и медленно пошел назад, к пшеничному полю.

5. ВАРЬКИНЫ ИМЕНИНЫ

Уже в который раз привиделся Варьке чудесный сон. Будто бы лето и степь в цвету. Блестит солнце, а в вышине задремали неподвижные облака. Будто бы идет Варька по степи, радостная и довольная, а сверху, с боков и от горячей земли слышится ласковый звон. Или это перегретое солнце звенит, или лучи его напряглись, как струны…

— Вот привязался! Откуда что берется, — бормочет Варька спросонья и зябко ежится. В избе темно и тихо, только будильник сердито считает секунды и приговаривает: так да так. Варька снова закрыла глаза, но не было уже ни цветистого степного узора, ни белых облаков, ни сладкого звона-зова. Осталось обыкновенное утро на исходе марта и ожидание чего-то необычного, что должно случаться только весной и относиться к личной жизни.

«Пора вставать», — сказала себе Варька и зашлепала босыми ногами по холодному полу. Поставила чайник на плитку, умываясь, глянула на себя в зеркало и грустно усмехнулась. Из светлого стеклянного круга уставились большие синие глаза. Лицо обветрено, темное, и морщины начинают мять кожу. «Бабий век — сорок лет», — подумала она и опять усмехнулась, но уже без всякой печали. Хотя Варьке кажется, что прожила она долго-долго, но все равно сорок лет — еще не старость, это самая середка, с которой человек начинает жить как бы заново, делается мудрее и спокойнее.

— Как тебя по отчеству, Варвара? — однажды спросил ее председатель колхоза. — Все Варька да Варька… Как девчонка.

— Ну и пусть! — засмеялась она. — Для отчества фигуру надо иметь. А я и правда как девчонка…

За окном с быстрым хрустом пробежал кто-то, затопал в сенях, нащупывая в темноте дверь, и в избу влетела Клава.

— Чего рано так? — спросила Варька, хотя каждое утро Клава заходит в эту пору, и они вместе идут на ферму.

— Поздравляю, теть Варь! — с порога сказала Клава и с разбегу чмокнула Варьку в щеку.

— Чего запыхалась? Гнались за тобой?

— Он написал, чтоб я первая поздравила. Еще раз с днем рождения, теть Варь! Я тебе такой подарок припасла! Глянь.

— Погоди, погоди… Кто написал?

— Да Юрка же!

— А почему тебе?

— Откуда мне знать, — засмеялась Клава, но тут же смутилась, на щеках сразу добавилось румянца.

— Так и не знаешь? — строго спросила Варька.

— Теть Варь! Ну правда… Чего ты так, — не то с обидой, не то для вида протянула Клава. — Он и фотографию прислал. Вот!

Сын глядит на Варьку выразительно и гордо. Дескать, как же не поймешь ты, мама, что я человек уже совсем взрослый! Посмотри, какая на мне красивая пограничная фуражка. А автомат какой! А какие горы за моей спиной — к самому небу поднялись!

— Матери так не прислал, — нахмурилась Варька, хотя фотографии сына были почти в каждом его письме.

— Пришлет, теть Варь, — успокоила ее Клава. — Как же не прислать. Ты обиделась? Я же совсем не так думала…

— Ладно, не егози. Чай пить будешь?

— Стакашек можно, — Клава сбросила пальтишко, села к столу, потерла озябшие руки. — Весне пора быть, а все морозно…

Они вышли на улицу. Над деревней висит полная луна и в ее синем блеклом свете все сделалось сказочным, как неживым: мохнатые от куржака деревья, пласты снега на крышах и неподвижные дымы над трубами. По накатанной блестящей дороге Варька и Клава спустились к речке, заваленной сугробами, перешли на другой берег, где чернели приземистые коровники. Оттуда кисло пахнуло силосом и навозом, коровы сердито мычат и требуют корма.

Варька прошла в самый конец коровника, где стоят ее первотелки.

— Потерпите, маленько осталось. Скоро на волю выпустим, — говорит она Зорькам и Ласточкам.

Осенью случилось так, что эта группа осталась без доярки, и никому не охота было брать на себя такой тяжкий труд. Варька сама напросилась, и многие тогда недоумевали, какая корысть толкнула ее. Корысти не было, но зима показалась Варьке раза в два дольше обычного. Сейчас-то уже вроде наладилось, а когда начался отел, Варька ревела и каждый день парила руки, чтоб унять боль от ушибов…

Когда в полдень Варька шла домой, удивилась и обрадовалась неожиданной перемене в погоде. Вовсю жарило солнце, и прямо на глазах оседал бурый снег. На корявых чистеньких березах галдели тощие грачи. Воздух стал сразу другим, сладким, а дома вроде поднялись выше, как бы привстали, чтобы глянуть в заречную даль.

У самой речки Варьку догнал бригадный механик Колесников. Она посторонилась, уступая ему дорогу, но Иван остановился и посмотрел на Варьку тем долгим взглядом, которого она всегда пугалась, как в детстве боятся цыган, разбойников и колдунов.

— С праздником, Варя… Что в гости не приглашаешь? — глухо спросил Колесников.

— Иван Семенович, не надо, — попросила Варька. — Пусть будет, как было…

Они пошли рядом, больше не сказав ни слова.

В деревне Колесников появился неизвестно откуда, попросился в колхоз. Любопытные сразу пристали с расспросами, но узнали только, что было у человека большое горе, сделавшее его одиноким и замкнутым. Для жилья Ивану отвели брошенную хозяевами саманную избенку. Однажды доярки шли с фермы и видели, как Иван осваивается на новом дворе: замесил глину с соломой в яме под окнами и мажет обитые дождями стены. Варьке стало жалко одинокого человека, она предложила:

— Давай-ка, бабы, пособим ему.

Пока другие мазали стены, Варька метлой согнала паутину из углов, сбегала домой за известкой и выбелила избенку внутри… Еще тогда она смутилась его жгучего взгляда, и после Варьку постоянно преследовали эти глаза. Порой ей становилось не по себе, хотелось звать на помощь, чтобы запретили Ивану смотреть так на нее.