Амурские версты - Николай Дмитриевич Наволочкин

Однако начальству видней.

На пристань Кузьма только-только успел. Обнялся с Михайлой, с Игнатом, с унтером Ряба-Кобылой. Ему тоже этой осенью уходить в бессрочный отпуск.

– Ты, парень, давай-ка в Хабаровку. Рядом со мной построишься. Женишься. Глядишь, меня в кумовья возьмешь, – сказал ему Кузьма.

– Не, – ответил унтер, – я домой, в Сибирь.

Прощались с Кузьмой солдаты, совсем отдавили ладонь, пока не раздалась команда строиться, а потом – на посадку. И вот уже отошли одна за другой баржи. Налегают на весла солдаты. Дело привычное. А что им не привычно? Все привычно.

* * *

Стоял на пристани, провожая батальон, Яков Васильевич Дьяченко. Прибывший в Хабаровку командир 1-го линейного батальона, который переводился теперь из Троицко-Савска в Хабаровку, что-то говорил ему, а Дьяченко смотрел вслед уходящим к недалекой Уссури баржам.

Виду Яков Васильевич не показывал, но тяжело было ему расставаться с батальоном, в котором он знал каждого унтера и солдата. Вспоминал Дьяченко дальние походы по Шилке, Амуру и Уссури, вспоминал селения, срубленные его солдатами. И то, что теперь ожил Амур, словно ото сна пробудился, отражая в своих водах длинные улицы станиц, качая на волнах пароходы, баржи, плоты и лодки, перебрасывая эхом человеческие голоса с берега на берег, конское ржание и удары топоров, – во всем этом есть труд и его батальона.

Уходил батальон, а с его уходом обрывалось все, чем жил Дьяченко эти годы. О том, что готовится его перевод, Яков Васильевич знал давно. Еще прошлым летом появился в Хабаровке Бернгард Буссе, брат военного губернатора Амурской области. Поговаривали, и не без основания, что старший брат перевел его на Амур специально, чтобы здесь Бернгард побыстрее взбежал, сколь можно выше, по служебной лестнице.

Инспектируя батальон и сразу заявив, что, по-видимому, он будет его принимать, Буссе-второй так за все свое пребывание здесь ни разу не убрал с лица презрительную, недовольную гримасу. Выучка солдат, состояние оружия, хозяйство батальона, порядки в нем, даже вода в Амуре – все не понравилось Бернгарду, однако он начал принимать батальонное хозяйство. И вдруг, узнав, что батальон будет переводиться в Уссурийский край, Буссе моментально собрался и в начале декабря уехал. Потом стало известно, что Бернгард Буссе назначен командовать бригадой.

Слухи о смене командира 3-го батальона постепенно затихли, но вот летом пришел официальный приказ о переводе Дьяченко на Уссури, а принимать батальон прибыл подполковник Иванов.

Какой-то причины своего перемещения Яков Васильевич не видел и считал, что это обычный каприз высокого начальства.

Не знал подполковник, что, неосторожно рассказав однажды инспектору из Благовещенска Медину стихи о назначении старшего Буссе военным губернатором, он впал в немилость. Медин, которого все чиновники в Благовещенске сторонились, зная его как доносчика, передал содержание крамольных стихов генерал-майору Буссе, и последствия не замедлили сказаться.

Неизвестно было подполковнику Дьяченко и то, что в личном архиве нового генерал-губернатора Восточной Сибири Михаила Семеновича Корсакова хранилось письмо от старшего Буссе, порочащее 3-й батальон и его командира.

«Любезный друг Михаил Семенович, – писал Буссе, – с последней почтой из Хабаровки я получил письмо от брата, в котором он просит написать тебе, что он с благодарностью принимает место командира бригады. Хотя ему очень хотелось служить в Уссурийском крае, но он нашел хозяйство, оружие, одежду и прочее в таком плохом состоянии в 3-м батальоне, что опасается передвижения этого батальона на Ханку, полагая, что и при оставлении батальона на месте надо года три, чтобы привести его в порядок. Я рад, что брат решил не принимать батальона. Я не разделяю твоего хорошего мнения о Дьяченко и верю в общую печальную известность его как хитрого надувалы, который с замечательным искусством умеет бойким словом прикрыть свою чисто хохлацкую лень и все беспорядки в батальоне и во всем, что ему поручалось, и потому боялся, что при приемке от него батальона брат не попал бы в неловкое и невыгодное положение…»

Разделавшись так с Дьяченко, военный губернатор Амурской области жаловался: «Скоро уже два месяца, как я сижу дома почти безвыездно. У меня были постоянные ячмени на глазах, так что я три раза откладывал отъезд свой для осмотра станиц и сотенных управлений… Недавно ячмень прошел и, кажется, последний, но глаз еще болит. Кстати, о Медине – он по-прежнему деятелен по службе и ведет хорошо дела, но все более и более возбуждает нелюбовь к себе своих сослуживцев… Некоторые уже не кланяются с ним. Но он мне нужен…»

* * *

Скрылись в солнечном мареве баржи 3-го батальона. Ушел Кузьма покопаться в огороде, убежал Богдашка на Амур ловить чебаков и косаток. Дьяченко и командир 1-го линейного батальона уехали подписывать акт о передаче казарм и прочих батальонных зданий.

От далекой Усть-Стрелки, где воды Шилки и Аргуни, сливаясь, рождали первую амурскую волну, до самого Татарского пролива величаво струилась великая река – дорога России в Восточный океан. Тянулись амурские версты через десятки новых станиц, через города Благовещенск, Софийск, Николаевск, через села крестьян-переселенцев, вставших между Хабаровкой и Софийском. Крестьяне в названиях новых сел оставили память родных мест – Воронежское, Вятское, Пермское, Тамбовское…

В заложенном командой 4-го линейного батальона военном посту Владивосток, в посту Новгородском, что в бухте Посьета, по реке Уссури, по Амуру – везде корчевался лес, возводились постройки, слышалась русская речь.

Россия прочно встала на своих восточных рубежах.