Девушка для услуг - Сидони Боннек
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
«Темнота. За ней – боль и туман. А потом – осознание того, что боль хотя и не прекращается, зато время от времени как будто нехотя идет на перемирие и прячется, и тогда наступает облегчение. Первое истинное воспоминание: задержка, а затем – насильственное возвращение в жизнь при посредстве пакостного женского дыхания»[19].
Сегодня я покончила с уборкой немного раньше, чем предполагала. Моника объявила мне – своим непререкаемым тоном, – что им предстоит очень важная консультация у врача; как ни жаль, она вынуждена оставить меня одну и надеется, что я справлюсь самостоятельно. В чем я ее и заверила, скрывая свою радость.
Отворяю входную дверь и только тут осознаю, что уже много дней не покидала дом. Не по этой ли причине я такая заторможенная, полусонная? Мне чудится, что мою шею охватывает какой-то новый, непривычный холод. Я удивлена. Небо свинцово-серое. Может, я заболеваю? Попятившись, возвращаюсь в дом и снимаю с вешалки красный шарф Моники – взрослого, темно-красного насыщенного цвета, в котором есть что-то роковое. Наматываю его на шею и только тут чувствую, какой он необыкновенно мягкий и какой от него исходит чудесный аромат. Прошло всего несколько секунд, а я уже ощущаю себя совсем другой – возвышенной, независимой, прекрасной. И меня снова обуревает нетерпеливое желание осмотреть эту резиденцию богачей. Правда, никак не могу решить, в какую сторону идти: мне чудится, что дома расположены на вращающемся диске, с площадью в центре. Так от чего же стартовать?
Решаю подойти к главным воротам, чтобы осмотреть все с самого начала. Итак, вот я стою спиной к воротам. Справа от меня высоченные деревья, тесно растущие вдоль «крепостной» стены. Прекрасные деревья – стройные, величественные; они притягивают взгляд и манят к себе. Так и хочется войти под их зеленую сень; однако, подойдя ближе, я обнаруживаю, что это чистая иллюзия: деревьев не так уж много и они служат всего-навсего маскировкой для монументальной кирпичной ограды. Иду мимо них и пытаюсь определить ее высоту. А она поражает воображение: чтобы разглядеть гребень стены, мне приходится сильно запрокинуть голову. Что ж, по крайней мере, можно быть спокойным: извне сюда никто не сможет забраться. Наконец подхожу к какому-то зданию и тут осознаю, что до сих пор незнакома с соседями, живущими слева от нас. Мне чудится, что я стою перед домом моих хозяев.
Точно такие же кирпичные стены; такие же bow windows, напоминающие глаза гигантской мухи; такие же подстриженные деревца. Это безупречное сходство вызывает у меня легкую тревогу. Я стою перед этим домом, не в состоянии двинуться с места. Мне хотелось бы найти, как в известной загадке, «семь различий», но я не нахожу ни одного. Даже шторы на окнах и те одинаковые – из плотной бежевой ткани. Внезапно мой взгляд привлекает какое-то движение на втором этаже. Я могла бы поклясться, что там, в окне, дрогнула занавеска. Значит, кто-то меня заметил? Проходя мимо других домов резиденции, я никого не встречаю – ни хозяев, ни слуг. И чувствую, как растет моя тревога. Вокруг ни души, однако я уверена, что за мной следят. Миновав наш дом, приближаюсь к следующему. Небо нахмурилось, первые капли дождя падают на гладкую асфальтированную дорожку, и она начинает блестеть от влаги.
Но дальше тоже никаких сюрпризов: чужой особняк выглядит красивым, новеньким, величественным. Пытаюсь урезонить себя: в такой резиденции, надежно защищенной от внешнего мира, нечего бояться. И тут мне живется гораздо лучше, чем снаружи. Продолжаю свое обследование. Ищу глазами почтовые ящики, которые подсказали бы мне имена владельцев этих домов. Ничего похожего! Прохожу мимо четвертого дома и замечаю следующий – пятый, единственный дом, перед которым нет ни одной припаркованной машины. Не считая этого, все здания абсолютно одинаковы. И по-прежнему никаких признаков жизни. Я сильно разочарована. Делать нечего, решаю вернуться к себе, чтобы осмыслить новые впечатления. Подхожу к дверям дома Уайтов, оборачиваюсь, и мой взгляд падает на глазок камеры, висящей между стеной и воротами, – круглый, черный, блестящий, немигающий глазок. Подхожу к нему ближе: никакой реакции. Резко оборачиваюсь – мне вдруг опять показалось, что за мной следят. Я чувствую себя загнанной. Неужели кто-то действительно наблюдает за мной?
Вбегаю в дом и стою, прислонясь к двери, стараясь отдышаться, словно спасалась от серийного убийцы. Мне стыдно за свою панику, и я уверена, что скоро сама буду смеяться над собой.
На часах восемь тридцать, на календаре пятница, дома никого нет, все разъехались. На высокой кухонной стойке остатки семейного завтрака. Льюис даже не притронулся к своему корнфлексу. Хлопья разбухли в молоке и превратились в бесформенное месиво; теперь им одна дорога – в помойное ведро. Этот мальчик ест очень мало. Может, болен? А если да, то чем? Чай Моники давно остыл; она, как обычно, едва отпила из чашки, но я все-таки замечаю на краешке яркий след ее помады вишневого цвета. Она не завтракает, а вот накрасить губы всегда успевает. Сажусь на ее стул и делаю вид, будто пью из ее чашки, касаясь губами того же края, что она, и воображая, будто веду разговор с моим мужем: «Ты успел подписать табель Льюиса?.. Милый, ты заметил, что я надела браслет, который ты мне подарил на Рождество? Он прекрасно сочетается с моим белым кашемировым джемпером, это так элегантно, не правда ли?»
Сижу, то и дело скрещивая ноги; делаю вид, будто смотрю на часы и подливаю себе еще чаю, – совсем как моя хозяйка. Особое внимание уделяю Саймону, сидящему в своем высоком креслице: «Все в порядке, дорогой?» Потом с беспокойством смотрю на Льюиса: «Постарайся съесть еще немножко, милый!» И, выпрямившись, говорю своим воображаемым детям: «Ну-ка, darlings, как бы нам не опоздать; быстренько чистить зубы, и мы поедем!»
Словом, я играю в их жизнь, и мне это страшно нравится.
Убирая со стола, думаю о главе семьи – о Джеймсе. Досадно, что я нечасто вижу его; должно быть, у него сумасшедшая работа. Но куда деваться – нужно же оплачивать всю эту роскошь… Когда он здесь, дома, я
