Через Новую Сибирь - Миямото Юрико

кортеж. Казалось, во всем городе были только эти утреннее солнце и похороны; мальчик в пальто, сидевший на повозке, удалялся, превращаясь в черную точку. Надя оторвалась от окна, села поудобнее и принялась разглядывать билеты, скрученные в ленту, свисавшую с груди кондукторши. Красные, желтые, голубые и белые… Много трамваев в Москве.

7

Напротив Кремля на углу стоит квадратное здание «Мосстроя».

Павел Павлович уже пять лет ходил туда пешком и поднимался на третий этаж. Перед выходом он пил из блюдца обжигающе горячий чай, съедал хлеб с маслом и, покуривая, надевал голубую фуражку инженера, протерев ее пару раз обшлагом пальто.

Надя вставала за полтора часа. У тети в деревне Софии она ночевала на сундуке, а здесь – на доске, которая откидывалась от стены кухни. Надя укладывалась на ней, укутавшись покрывалом, и так спала.

Пока Павел Павлович пил чай и смотрел в окно на верхушки лип в аллее, Надя, поставив на никелированный поднос стакан, чайник и розовый фарфоровый чайник для заварки, стучала в дверь соседней комнаты.

– Можно войти?

Иногда отвечали почти сразу:

– Войдите.

Когда же ответа долго не было, Надя начинала барабанить в дверь, как и полагалось. Открывался замок.

– Ох, как спать хочется… Который час? Сейчас?

Надя почтительно кланялась, ставя поднос на стол, и отвечала:

– Десять минут девятого.

Лиза Семёновна стояла босая на маленьком старом коврике перед кроватью. Зевая, она руками взлохматила мягкое золотистое каре и снова зевала, прислонясь к плечу Нади.

– Надя, да ты прямо мучительница! Хоть бы раз дала выспаться!

У Нади были густые черные волосы, тяжелым узлом убранные на затылке. Ей нравилась светловолосая Лиза Семёновна, вся мягкая, даже подошвы у нее казались нежными. Лиза Семёновна работала в банке: она появилась через две недели после Нади, по объявлению Анны Львовны о сдаче комнаты.

Лиза Семёновна напевала:

Я на бочке сижу,

Ножки свесила,

Коммунисткою быть

Больно весело!

Напевая модную частушку, она бросала на Надю долгий взгляд и, накинув на плечо льняное полотенце, шла к умывальнику. Надя выходила следом и возвращалась на кухню по соседству.

На окошке сижу,

Корзинку свесила,

Домработницей быть

Очень весело!

Усмехаясь над словом «весело», Надя мысленно сочиняла всё новые переделанные куплеты и, напевая в такт, если это случалось во вторник утром, яростно терла в тазу белье Анны Львовны.

Вот Павел Павлович уходит. Лиза Семёновна кладет в красную сумку удостоверение личности и хлеб за восемь копеек – и тоже уходит. Анна Львовна, оставшись одна, пьет в столовой чай в розовом ночном чепце. Надя убирает спальню, затем комнату Лизы Семёновны. Единственный стол, за которым Лиза Семёновна и пудрилась, и писала письма, Надя приводила в порядок по-своему. В Софии Надя никогда не видела такого набора: здесь были и пудреница, и коробочка духов, и газеты, и старые письма, и даже вязаная черная кукла-негритенок. Надя, не зная, как иначе, раскладывала всё подряд по размеру на краю стола. Основание «конструкции» составляли газеты, затем – Die Woche, «Огонек», толстый роман на английском «Элмер Гантри», дневник, словарь, письмо из Киева от 8 мая, еще одна маленькая потрепанная записная книжка. Сверху Надя неизменно ставила круглую желтую пудреницу, а к ней прислоняла, подержав в руках и поцеловав, черную куклу-негритенка – и уборка была закончена. Когда Лиза Семёновна возвращалась – вечером или глубокой ночью, – она, получавшая в Промышленном банке сто восемь рублей жалованья, бралась за обязательные занятия английским, доставала «Элмера Гантри» для чтения вслух, и вскоре стол опять оказывался заваленным.

Когда Надя убрала под кровать кавказские туфли и заперла комнату Лизы Семёновны, Анна Львовна уже стояла в коридоре в черной соломенной шляпе.

– Ну, бери корзинку.

– Сейчас.

– Бутылку для молока положила?

– Да.

Когда они заперли дверь и стали спускаться по лестнице, Анна Львовна вдруг воскликнула:

– Вот опять забыла! – И остановилась. – Надя, забыла же?

– Что?

– Бутылку для кефира?

Хорошо, если Надя спокойно достанет из корзинки пустую бутылку из-под кефира, размером с пивную, и покажет ее Анне Львовне. В противном случае приходилось снова подниматься по лестнице, открывать замок, идти на кухню за бутылкой, запирать дверь, дергать ее для верности и возвращаться туда, где ждала Анна Львовна. Хуже всего, когда Анне Львовне казалось, что дверь не заперта как следует:

– Будь умницей, сходи-ка проверь еще раз. Москва – это тебе не деревня: оставишь дверь на три минутки открытой, так и печку из стены вынесут.

И Надя возвращалась, а это значило дважды сходить на третий этаж и обратно.

На городском рынке лавок, людей и запахов было в разы больше, чем на деревенском. На булыжной мостовой московского рынка валялись листья цветной капусты, окурки, солома и клочки газет. От рыбных рядов по камням текла грязная вонючая вода. Старая мостовая даже в жаркий день казалась сухой только сверху, а между камнями всегда оставалась черная липкая грязь. Иногда Надя спотыкалась, когда каблук застревал между булыжниками, но всё равно потом весело шла следом за Анной Львовной, заглядывая в лавки.

Мужчина с большой доской на голове, где были уложены виноград и яблоки, гремя сапогами, проталкивался сквозь толпу. Женщина задела его плечом.

– Эй, эй! Дура!

Женщина поспешно отскочила, и прямо перед ее лицом какой-то бородатый здоровяк, держа на ладонях курицу, заговорил с жаром, брызгая слюной.

– Мамочка, ну сколько дашь? Гляди – настоящий цыпленок, только сегодня утром зарезан!

Женщина в шляпе с красным пером не остановилась и продолжала идти.

– Я же сказала уже: восемьдесят пять копеек!

– Да добавь ты всего гривенник! Для тебя это ведь ерунда.

– Тебе ерунда, ты и уступай!

– Купи мою, хозяйка, ну!

Тут же из-за толпы вынырнула еще одна баба, в ситцевом платке, сжимая в руке перья ободранной курицы, и преградила дорогу женщине.

– Ну, дамочка, настоящая хозяюшка такое не упустит! Всего девяносто пять копеек, бери!

Оказавшись между двумя торговцами, женщина рассердилась.

– Хватит! – закричала она и пошла еще быстрее. – Не куплю! Сказала же – не надо!

А впереди уже собралась другая толпа – там продавали разделанного лосося.

– Надя!

Надя стояла у мясной лавки, приоткрыв рот и с любопытством наблюдая за происходящим; она вздрогнула и оглянулась.

– Вот, держи.

Анна Львовна взяла завернутый в газету кусок телячьего мяса на кости и положила в Надину корзину.

– Нельзя, утащат же!

Две женщины сидели рядом, выставив у ног ящики с яйцами. Когда Надя подошла, пожилая торговка вдруг поспешно подняла свой ящик и зашептала:

– Идет, идет!

Вторая тоже