1958 - Нематрос

сна. Говорят, такое бывает, когда отходишь от общего наркоза после операции. Обрывками вспоминались какие-то странные события, но всё это было будто бы во сне и с какой-то другой женщиной, не с ней. Настя помнила раскопки, помнила, как уже приходила в себя здесь, причём обнажённой. Сейчас тоже одета так себе. Это заметил и Витяй.

- Давайте, я дам вам что-нибудь из одежды, - сообразил он, - да, мужская, но лучше, чем это.

Он откопал в шкафу полотенце, майку, кальсоны и рабочий комбинезон, протянул ворох текстильного счастья девушке и отвернулся.

Настя вытерлась, деловито отложила комбез в сторону и нарядилась в кальсоны и майку. Выглядело эффектно. По крайней мере в глазах Витяя она прочла именно это.

- А теперь Виктор, не могли бы вы рассказать, что происходит?

- Мог бы, хотя вы вряд ли поверите, - ответил он, - но давайте я для начала поставлю чайник. Вам не помешает согреться. Жаль, коньяка Иван не держит, точно бы не помешал.

Провозившись с чайником, Витяй придумал идею получше.

- Есть вчерашняя картошка с мясом. Вы не вегетарианка?

- Чего? – спросила Настя, и Витяй без лишних уточнений плюхнул ей в тарелку большую порцию холодного жорева.

- В общем, если очень коротко, - начал он, когда они переместились за стол, - я из две тысячи двадцать шестого года и я внук Ивана Никанорова, а вас на целую неделю вселилась полоумная скифская воительница, которая сейчас перенеслась в моё время, вернув ваше тело вам.

По выражению лица Насти он понял, что та, кроме того, что сочла его сумасшедшим, готова вот-вот опять отдаться обмороку.

- Дико звучит, согласен, но дослушайте до конца…

Однако дослушивать было нечего, потому что голова Витяя поехала, взор затуманился и он сначала откинулся на спинку стула, а потом вместе со стулом завалился на пол.

Настя вскрикнула, но сама была слишком слаба, чтоб успеть поддержать его.

Последней мыслью Витяя было осознание, что ведьма не соврала. Это не его время, и он умирает. Жаль, что уже сейчас, так быстро, когда только появилась надежда.

***

Иван очнулся от боли, хотя, казалось бы, он и есть боль. Сколько находился в отключке, непонятно. Генка лежал рядом, не шевелясь, завалившись на бок, обняв его здоровенной ручищей. Иван попробовал убрать с себя руку и скривился от острого прострела в боку. Кажется, нестерпимая тянущая резь была везде. Он слабо видел, почти физически ощущал, как каждая, даже самая простая мысль, медленно течёт в его мозгу. Звон в ушах был похож скорее на гул, заглушая все внешние звуки. Кроме криков за дверью.

Там Лида. Ему осталось только это.

Осознание происходящего вернулось, как и нестерпимая боль в руке. Иван попробовал сесть, и со второй попытки это удалось. Ухватился за лежащее пианино и медленно, как тюлень на льдину, вскарабкался на инструмент – это был самый доступный способ подняться. Но он понимал, что никогда в жизни в текущем своём состоянии не сдвинет его. Запах гари завоёвывал пространство, дым сочился из-под двери, а о том, что творилось за ней, он бы очень хотел никогда не знать. От бессилия сжал кулаки и готов был завыть.

Но нужно было пытаться. Ухватился скрюченными, не слушающимися пальцами за низ боковой стенки и попытался потащить на себя. С тем же успехом он мог бы тащить по пирсу сторожевой корабль.

- Батюшки, убили! – вскрикнули за его спиной.

Никаноров, и так чувствовавший себя скверно, от таких внезапностей чуть совсем не отдал концы. Зло оглянулся через плечо – буфетчица и гардеробщица пялились на окровавленного Генку.

- Пожарных вызвали? Там люди горят! – собирался прикрикнуть на них он, но вышло невнятное мычание, однако он так выразительно вращал глазами, показывая на дверь, что смысл несказанного дошёл до них в полном объёме. – А ну помогать!

Дважды повторять не пришлось, и если гардеробщица Евдокия была чистейшим воробушком, то буфетчица из Титаровки оказалась вне прилавка настоящей бой-бабой. Иван не сомневался, что она и сама прекрасно справилась бы, но не сачковал и навалился в полную силу, пусть её и оставалось чуть. Ухватившись за один край, они ловко оттащили пианино с прохода, и буфетчица рванула к двери. Швабры не поддавались – с той стороны напирали.

- А ну отойди от двери! – гаркнула она.

Давить перестали, и она проворно двумя руками вынула из дубовых ручек с резными бронзовыми набалдашниками сначала злосчастную кочергу, а следом и швабры.

Двери распахнулись и в коридор хлынула людская масса вместе с клубами густого чёрного дыма. Кашляя, задыхаясь, отхаркиваясь, измождённые человеки с искажёнными лицами вываливались один за другим. Первопроходцем выступал Шмуглый, упавший к её ногам, и благополучно растоптанный последователями до обморочного состояния.

- Все на выход! – заорала буфетчица внутрь, предусмотрительно прижавшись к стене, чтоб не создавать препятствия эвакуируемым.

- Лида! – хотел выкрикнуть Иван, но вышло только неразборчивое «Йи-ха», как мог бы кричать ковбой из солнечной Айовы, которую грезил догнать и перегнать Полянский.

***

Андрей стоял за киноаппаратом, не отдавая себе отчёта ни в происходящем, ни в собственных действиях. Пожар продолжался всего несколько минут, но актовый зал был полностью в дыму. Дышать стало почти невозможно, он чувствовал ожог дыхательных путей, гортань опухла, в голове помутнело, Конвас тарахтел. Отравиться продуктами горения – плохая смерть, подумал он. Плохая и глупая, совсем не героическая о которой он отчего-то мечтал. Андрюшу пошатнуло.

Он видел, как прижавшись к стене неподалеку от выхода, стояли столичные и краевые шишки, скинув пиджаки, дыша через намоченные рубахи – у них-то в отличие от всех остальных были графины с водой. Светлое пятно - Полянский - уже на коленях, остальные тоже не возвышались гордыми монументами.

Байбаков пытался организованно раздавать воду.

За спиной Андрюши кузнец Панасюк барабанил в дверь запасного выхода, но даже его богатырской мощи было недостаточно.

В сгущающемся чаду различать происходящее становилось сложнее с каждой секундой. Всё, что он мог