Берсерка - Наталья Евгеньевна Петренко

Неловко придерживая его одной рукой, распутал завязки – и швырнул на помост отрубленную голову. Мотнулась по доскам грива белых волос, широко открытые янтарные глаза уставились в небо.

Окровавленный меч Торгрим бросил к ногам берсерки. Одинаково синие взгляды их встретились – глаза в глаза. У Торвейг заалели щеки, это было видно даже через загар, она закусила губу.

– Пойдешь за меня, Торвейг Рагнарсдоттир?

Ответа девушки никто не услышал – он потонул в жутком нечеловеческом вопле. Красавица Мерет рухнула на струганый помост, затряслась, забилась, как в падучей.

– Рунольв, о, Рунольв! – заходилась криком дочь Сигвата. – Мой единственный! Мой любимый!

Девушка вцепилась в свои пушистые косы, будто стремясь выдрать их, потом принялась царапать ногтями лицо. Стоявшая ближе всех Алипия не выдержала – кинулась поднимать. Мерет отталкивала ее, рыдала и визжала, колотила ногами по доскам, потом дико, как безумная, захохотала.

Проняло всех. Сигват-ярл сокрушенно закрыл лицо ладонями, люди молчали. Мужчины смотрели на беснующуюся девицу с чем-то похожим на страх, у Зарева тряслась седая борода. Голова Рунольва скалила зубы в мертвой усмешке. Торвейг и Рансу не могли поверить своим глазам.

– А ну! – Князь Ярослав поднялся со своего кресла. От пронзительных воплей Мерет звенело в ушах. Два отрока двинулись было к девушке, но Отава их опередила. Крепко взяла Мерет за ворот и закатила ей оплеуху. Правая щека девушки немедленно возгорелась огнем, Отава добавила по левой. Дочь Сигвата мигом замолчала и только судорожно глотала воздух, хлопая глазами. Ее вздернули на ноги, подтащили к отцу. Мерет вцепилась в Алипию и не отводила взгляда от головы брата.

– Я ожидал всякого, – медленно проговорил Рёнгвальд, свейский гость, – но такого… – Он подвигал челюстью, будто подбирая слова, но так и не нашел нужных.

– Ты, – теперь Ярослав смотрел на Торгрима, – убил этого человека?

– Я дал ему поединок, конунг, – спокойно ответил кузнец и вдруг шатнулся. За его спиной словно случайно вырос могучий десятник Тур.

– Подтверждаю, – неожиданно разомкнул уста ярл Эймунд. – Это был хольмганг, и все мы, – он повел рукой, – его видели. Честный и славный бой. Рунольв заплатил виру своей жизнью. Об этом когда-нибудь сложат песню.

– Подтверждаю, – эхом откликнулся сотник Буслай, дернул себя за чуб и виновато посмотрел на воеводу. Он пообещал Торгриму молчать и сдержал слово.

Торгрим начал валиться навзничь, его подхватили. Берсерка сорвалась с места, растолкала народ, устроила голову кузнеца у себя на коленях, отерла холодный пот с его чела. Маленькая финка вынырнула сбоку, зашептала что-то успокаивающее, раскрыла свою суму. Торгрим так спешил на суд, что не дал толком перевязать глубокую рану в боку, и теперь она сочилась кровью. Кузнец был силен, как медведь, но бой с Рунольвом дался ему нелегко.

Он долго искал неуловимого сына Сигвата. Торгрим был чужаком в Хольмгарде, но у него появились здесь друзья. Отсидеться в логове, как дикому зверю, Рунольву не удалось, его выследили. Торгрим пришел и встал на пороге, как сама судьба. Сын лесной колдуньи и богатого ярла не стал бежать от боя. Рунольв крепко верил в свою удачу и сам хотел скрестить мечи с воином, что раз за разом вставал на его пути. Мир большой, а им двоим в нем тесно.

– Хольмганг так хольмганг. – Рунольв опасно блеснул своими кошачьими глазами. Повесил на шею кожаный мешочек, опоясался мечом.

Ярл Эймунд, зевая, дружески кивнул Рунольву. Когда сотник Буслай позвал его в свидетели, урманин не стал отказываться. Сигват, судя по всему, крепко запутался. Долг ярла Эймунда, может статься, скоро обратится в пыль. Кто бы ни победил на хольмганге, он, Эймунд, все равно не внакладе.

Еще ярлу хотелось поглядеть, что за смельчак бросил вызов Рунольву. Эймунд провел в походах и сражениях тридцать лет, но не видел никого, кто мог бы сравниться с сыном Сигвата в мастерстве… и жестокости.

Поплыли на остров. Рассветные лучи серебрили воду Ильмень-озера, стояла тишина, только тяжелые капли падали с весел. Рунольв перегнулся через борт, зачерпнул ковшом воды. Развязал свой мешочек, отсыпал на ладонь серого порошка – растертых в труху грибов, весело подмигнул гребцам-урманам. Они, конечно, его не выдадут. А хоть бы и проболтались – назад дороги все одно нет. Торгрим, что ли, откажется биться? Да он упрям, как бык, что упрется рогом – не своротишь. Мерет рассказывала. От Рунольва у нее не было секретов, он прозревал ее душу до самого донышка. Рунольв и Мерет вышли из чрева разных матерей, но все же были сделаны из одного теста. Силой Мерет была ее несравненная красота, в придачу к которой боги наградили дочь Сигвата изворотливым умом и смелостью, какой у обычных девушек не бывает. Когда Мерет впервые разделила с Рунольвом ложе, он понял, что они связаны навек. И еще почуял в золотоволосой красавице знакомое презрение к миру и его законам. Когда Мерет просватали за Виглафа Рагнарссона, ночью с ней был Рунольв. Мерет смогла сделать из ярловых сыновей непримиримых соперников. Они убили бы друг друга, не вмешайся проклятая оборотница. Да, а когда Рунольв поведал сестре, что Торвейг превращается в медведицу, она не испугалась, даже бровью не повела, наоборот, обрадовалась неизвестно чему. Он ведь был среди тех, кто пытался выкрасть финку Рансу ненастной осенней ночью. И уцелел – один из всех. Затаился, видел, как медведица схватилась с кузнецом, как финка саданула его по голове рукоятью меча, а Торвейг осталась нагой в холодном сумраке.

Рунольв до скрипа зубов жалел лишь об одном – что не добил оглушенного Торгрима тогда, ушел, растворился в ночи. Когда Мерет очаровала Вигмарра, брат только посмеялся. Когда она провела ночь с Торгримом, рассердился, сам не зная почему, – и ударил Мерет по лицу. А она взяла его руку, поцеловала и положила себе на грудь.

Он видел, как горела кузня – и тут Мерет не подвела, – но великан Торгрим снова выжил. Даже отрава его не взяла.

А сейчас они плывут на остров биться до смерти. Рунольв прищелкнул языком, бросил в рот еще щепотку порошка, тщательно растер по нёбу. Серое утро быстро наполнилось красками и звуками, обострились чувства, мышцы налились беспощадной силой. Сначала Торгрим, потом Торвейг. И не забыть еще про эту мерзкую финку, пусть отправляется следом. В полночь сын Сигвата раскинул руны – и вещие камни сказали, что Торгрим и Торвейг умрут в один день.

Кузнец ни о чем таком не думал. Он будто взбирался на крутой горный перевал, за которым стоял родной дом. Одолеть последний хребет – и дорога сама ляжет под ноги шелковым платом. Рунольва заждалась старуха Хель в своих мокрых и холодных палатах. За Торгримом сейчас и сила, и правда.