Современный зарубежный детектив-14. Книги 1-22 - Себастьян Фитцек

от писательства, но нас осталось около десяти человек (примерно половина были учениками Джейка, а вторая половина занималась с другими преподавателями Рипли), которые продолжают поддерживать общение. У нас есть группа в Фейсбуке[364] под названием «Писатели Рипли», и редкий день проходит без того, чтобы кто-нибудь не запостил что-то. Я уверен, что каждый из этих людей будет рад возможности внести свой вклад в издание сборника, о котором Вы говорите, а что касается меня, я бы с гордостью написал предисловие.

Пожалуйста, дайте мне знать, что бы Вы хотели предпринять в дальнейшем. Обычно я недоступен в школьные часы (я учитель истории в средней школе в Южном Берлингтоне, штат Вермонт), но я сделаю все возможное, чтобы подстроиться под Ваш график.

Искренне Ваш, Мартин Перселл

Что ж, это было хорошо и вместе с тем вполне ожидаемо. Анна никогда по-настоящему не понимала этой писательской страсти втиснуться между книжных обложек. Несомненно, что создание произведения искусства неотделимо от желания донести его тем или иным способом до публики, но ей самой была чужда такая исключительная тяга к изданию. Даже в те месяцы, когда она писала собственный роман – сначала в новоанглийской писательской резиденции, а затем в своей ньюйоркской квартире, – она не зацикливалась на том, что в итоге выйдет; она просто пыталась сосредоточиться на самом процессе написания, считая его единственной частью, за которую она может отвечать. Зуд о публикации, когда у тебя еще нет готового произведения, напоминал происходящее в классической басне Эзопа о доярке, которая мечтает, как потратит все деньги, вырученные за молоко, пока несет его на базар, и в итоге, замечтавшись, спотыкается и проливает его, разом теряя все свои притязания на богатство и почет. Анна считала, что такие люди не имели права сокрушаться над пролитым молоком, но они все равно сокрушались. Еще как. Через Джейка она узнала множество писателей, которых никто не хотел издавать, и они постоянно брюзжали об этом, но ирония заключалась в том, что они продолжали брюзжать, даже если их публиковали. Просто в этом случае они брюзжали о другом: о рецензиях и рыночной политике издателей, о приглашениях на фестивали и в арт-резиденции вроде той, в которой она побывала полтора года назад, – обо всей этой волшебной пыльце, которая перепадала отдельным книгам и писателям, пока большинство прозябало в безвестности.

Но потребность быть изданным оставалась для этих людей на первом месте. О ней кричали обложки их журналов, трубили на конференциях и постоянно упоминали в разговорах. Отчасти пар неудовлетворенности позволяла спустить публикация за свой счет, но она же размывала понятие успеха, поскольку то, что раньше откровенно называлось «издание за счет автора», теперь переросло в многоголовую гидру: независимые публикации, гибридное книгоиздание и, пожалуй, наиболее прямолинейный самиздат. В половине случаев, когда ее спрашивали о чем-то подобном, она даже не понимала, о чем именно предполагается высказаться, но правда заключалась в том, что у нее и мнения никакого не было, во всяком случае устойчивого. Единственное, в чем она была уверена, так это в том, что для Джейка самиздат был смерти подобен. Писатели такой закваски, как Джейк, смотрят с ужасом на все, что не восходит к одному из семи… нет, шести… нет, пяти традиционных американских издательств – иными словами, его могло устроить только издательство класса «Пингвин Рэндом Хаус», «Саймон и Шустер», «ХарперКоллинз», «Ашетт» или «Макмиллан». Следить за тем, кто там с кем слился или разделился, было в ее понимание пустой тратой времени и сил, поэтому она старалась уклоняться от подобных вопросов во время своего книжного тура. Кроме того, как бы ни звучал вопрос, ей всегда слышался откровенный намек: Вы добились своего нечестным путем, потому что муж проложил вам дорогу.

Окей.

Вы так считаете, отлично.

Что ж, пора бы вам усвоить: жизнь – штука нечестная, и так было всегда.

Серьезно, что за люди? Они словно закупорились в своем пузыре и даже не пытались выбраться оттуда.

Какова была вероятность, что Джейк пополнил бы их ряды, если бы не пересекся с Эваном Паркером и его (точнее, ее) невероятным, неотразимым сюжетом? Или сам Эван, если бы его драгоценный дебютный роман не произвел впечатления на агента или издателя? Сколько общего между ними обнаруживалось, если взглянуть под таким углом! Она могла представить любого из них на месте того парня в конце очереди за автографами, ожидающего возможности сказать какую-нибудь колкость двадцатичетырехлетней пигалице, чей дебютный роман издал «Кнопф», просто потому, что она была милашкой, или за ней стоял влиятельный наставник, или она была дочерью знаменитости, или закончила Гарвард, или, обычное дело, была любовницей известного писателя и написала об этом роман, или имела еще какой-то хитрый рычаг, позволившей ей обскакать того парня и ему подобных. Такое поведение она считала недостойным и, если уж начистоту, и Эван, и Джейк в ее понимании вели вполне безоблачную жизнь. Родители закрывали глаза на их недостатки. У них было здоровье и крыша над головой. Джейк получил раззолоченный диплом магистра изящных искусств. А ее брату с ранней молодости все приносили на блюдечке с золотой каемочкой. Ее муж вошел в число тех молодых или, во всяком случае, моложавых писателей, чей дебютный роман вышел в одном из этой большой пятерки издательств. Так чего им еще не хватало? Ее брату, который после колледжа пристрастился к наркотикам, что в подобных обстоятельствах угробило бы многих, удалось не спустить все свои деньги и не расстаться с жизнью (одному или с кем-то) на вермонтских дорогах. Его таверна не прогорела, и после того, как они с Розой уехали в Джорджию, он получил в свое распоряжение дом, причем задаром. Он умудрялся изображать из себя трезвенника, не отказываясь от наркотиков. Умудрялся строить из себя праведника за барной стойкой в своей таверне, а дома баловался опиоидами в ванной, отделанной мрамором из семейной каменоломни, и строчил свой роман, без зазрения совести поливая грязью сестру, после чего проваливался в наркотическое забытье на родительском ложе словно из фильма ужасов. Никакой самокритичности. Никакого «падения на дно». Только неуклонно нарастающее чувство обиды и воззвания к непонятной справедливости.

Они должны были быть благодарны судьбе, они оба. Им следовало возделывать свои собственные сады и вообще ее не трогать. Но они не стали и теперь сошлись с ней в этом треугольнике. Снова.

Анна, разумеется, не нуждалась в том, чтобы Мартин Перселл рассказывал ей о фейсбучной[365] группе «Писатели Рипли», и не сомневалась, что очень скоро Перселл броситься делиться с ними новостью – по крайней