Монетка на удачу - Ханна Рио

должен пронзить тебя и заставить кричать от боли, прежде чем ты научишься быть хорошей? — рычу я.

Она хнычет, но не может говорить, мои пальцы слишком сильно сжимают ее шею.

Я хочу трахнуть ее. Черт, я хочу трахнуть ее так сильно, чтобы разорвать на части.

Но я сжимаю зубы и отступаю, снова стаскивая ее на пол, затем отпуская.

— Жди в своей комнате, пока я решу, что с тобой делать. — рявкаю я.

Она улепетывает, страх в ее глазах темнее, чем должен быть. Так красиво. Так соблазнительно.

Когда она исчезает из виду, я опираюсь обеими руками о край кухонной стойки и опускаю голову, делая ровные, глубокие вдохи — борясь за контроль, которым, как я утверждаю, обладаю. Цепляясь за него, доведенный до грани безумия.

Я жду, пока мой член не опадает, прежде чем направиться наверх, в ее спальню.

Она может выходить, но только если будет вести себя хорошо.

Когда я шагаю в дверной проем, я замираю в шоке и благоговении перед великолепным зрелищем передо мной.

Она сидит на кровати, широко раздвинув ноги, демонстрируя свою киску. Ее пальцы гладят нежную розовую кожу, и звуки, срывающиеся с ее губ, достаточны, чтобы сломать меня.

Ее глаза встречаются с моими, когда она скользит пальцем в свою киску, кусая нижнюю губу.

Мой член мгновенно снова твердеет, и я издаю низкий, яростный рык.

Ворвавшись в свою комнату, я хватаю наручники с прикроватной тумбочки и затем марширую обратно в ее комнату.

Ее глаза широко распахиваются от желания, когда она видит наручники, и ее дыхание становится тяжелым и частым.

Я хватаю ее за запястья одной рукой, поднимая их обе над ее головой, защелкиваю наручники на одном из них, продеваю их за столбик кровати и затем защелкиваю на другом.

Она извивается и вскрикивает.

— Что ты делаешь? — восклицает она, притворяясь, что ей это не нравится.

— Ты прекрасно знаешь, что я делаю. — рычу я.

— Винсент...

Я отвешиваю ей звонкую пощечину.

— Кто?

— Мистер… мистер Вече. — Ее груди с затвердевшими сосками прижимаются к почти прозрачной белой футболке. Я сжимаю челюсть, глядя на нее сверху вниз.

Не делай этого. Не сейчас. Она выиграет, если ты трахнешь ее сейчас.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, и она буквально кричит.

— Нет, не оставляй меня здесь. — умоляет она, глаза блестят от слез.

Удовлетворение пронзает меня, когда я смотрю на ее неподдельное отчаяние.

— Оставить тебя здесь — именно это я и собираюсь сделать, маленькая ворона. — говорю я, снова шагая к кровати.

Я провожу рукой по передней части ее тела, по внутренней стороне бедер. Она подается бедрами навстречу моему прикосновению, и я накрываю всей ладонью ее сладкую маленькую киску.

Миша стонет напряженно и отчаянно.

Я убираю руку и выхожу из комнаты. Я слышу, как она громко рыдает и зовет меня по имени.

Уходи. Я требую этого от себя.

Я контролирую.

Два часа я пытаюсь занять себя и не думать о ней. И два часа я с треском проваливаюсь.

Моим намерением было оставить ее там на весь день и ночь. Заставить ее подумать о том, что она делает, и об ошибках, которые она совершила. Но в глубине души я беспокоюсь. Я беспокоюсь, удобно ли ей, не голодна ли она, не хочет ли пить, не нужно ли ей чего-нибудь.

Какого черта я так беспокоюсь о ее комфорте?

Беспокойство раздражает меня и злит.

Злит, потому что я до сих пор сомневаюсь, действительно ли я тот, кто контролирует ее, и злит, потому что я почти ничего не контролирую.

Я знаю, что не продержусь и дня, пока она прикована к кровати.

Я должен взять ее.

Моя домработница возится на кухне, и это меня раздражает.

— Уходи. — рявкаю я.

— Простите, мистер Вече? — бормочет она, нервничая и ерзая.

— Я сказал, уходи. Убирайся на хрен из дома. — рявкаю я еще жестче, чем раньше.

— Я уволена? — пищит она.

— Ты, блядь, не уволена. Просто уходи. Возвращайся завтра.

Она вылетает с кухни, хватая свои вещи и бежит к двери.

Я хочу уединения.

Мне не нужны другие люди в моем пространстве сегодня.

Только она.

Только моя маленькая темная ворона.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Миша

Я фыркаю, слезы зло блестят в глазах.

Я не могу поверить, что он оставил меня здесь вот так.

Я хочу пить, и я голая ниже пояса. Это унизительно и так чертовски горячо, что если бы я могла сесть, я бы, наверное, попыталась потереться о гребаный столбик кровати. Но мои руки прикованы слишком низко, и я слишком зла, чтобы позволить ему снова застать меня за удовлетворением. Почему это не работает? Почему мне не удалось довести его до безумия настолько, чтобы он дал мне то, чего я хочу?

Я никогда в жизни не была так отчаянно возбуждена.

Я никогда не была так отчаянна ни в чем — за всю свою жизнь. Даже когда я убила отца, я не чувствовала такой безумной потери контроля.

Чем дольше я лежу здесь и жду — а я даже не знаю, чего я жду — тем злее становлюсь.

Я пинаю кровать, сбивая одеяла, сталкивая их на пол.

Это не помогает выпустить разочарование, и я разрываюсь между желанием кричать во все горло и страдать молча.

Мне кажется, крик доставил бы ему все удовлетворение, которого он добивается. В моем неповиновении — это последнее, что я хочу делать.

Он сдерживается, мучая меня этим желанием, так почему я должна давать ему то, чего он хочет?

Но если я дам — тогда он даст мне то, чего хочу я.

Он хочет, чтобы я страдала. — с шоком осознаю я.

Может, я совершенно неправильно его поняла. Что, если он намного более безумен, чем я думала? Может, он заманивает девушек, соблазняет их, пытает и получает удовольствие, убивая их.

Я слышала истории, все слышали, о том, как богатым людям становится скучно, потому что у них больше денег, чем они знают, на что потратить, — поэтому они ищут других острых ощущений. И эти острые ощущения обычно включают обращение с другими людьми как с игрушками.

Что, если я совершенно неправильно истолковала его влечение, и все это лишь желание использовать меня, пока от меня ничего не останется?

Паника начинает яростно подниматься внутри меня.

Теперь, когда я должна биться и бороться, чтобы освободиться — я застыла от страха. Никто даже не знает, где я. Я не дала матери адрес. Я никому