Громовы Лозы - Райна Фотева
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Она слушала его внимательно, иногда поднимая взгляд, переводя его с глаз на губы и подбородок, потом возвращаясь к глазам. Заметив, с каким усилием он сдерживает эмоции, улыбнулась — сначала слегка, потом открыто и широко. Паша опешил.
— Нечестно смеяться, когда я жалуюсь.
— Но ты же не жалуешься, согласись? — легко ответила она, и он знал, что это тоже подкол, потому что если бы Катя назвала его слова жалобой, он бы воспротивился.
— Но ты всё равно смеёшься надо мной.
— Нет, — произнесла соседка и отвернулась, глядя куда-то вдаль.
— Нет, — повторил Паша, поражаясь, как женщины умудряются одним словом прекратить всякий спор.
Он тоже погрузился в мысли и замолчал, рассматривая крышу своего скромного дома неподалеку от настоящего терема Громовых. А когда-то давно ему казалось, что дедов дом огромный! Ромео прервал Пашины размышления, ткнув в колени носом. Катя передала соседу палку и спокойно произнесла, пока он бросал её собаке:
— Всё проходит, и это пройдёт.
— Как детство, — добавил он.
Катя опустила глаза.
КАТЯ: 20 ЛЕТ НАЗАД
Я подняла глаза.
Мой лучший день из детства? Он был за пару месяцев до четырнадцатилетия.
Август, деревня и я, по уши влюбленная в Павлика Самсонова.
Он уже высоченный, носится на велике по дорогам, на глазах кепка, под кепкой — копна чёрных кудрей. Лиля в тот год больше времени проводила с подругами, но они регулярно вместе приходили на дискотеки в клуб и на реку. Так сложно было поймать его одного, без сестры и деревенских друзей. А мне очень хотелось побыть с ним наедине, и в то же время это очень пугало. Я часами смотрела за ним через окна: как он ест, как он читает, как по вечерам садится в углу, чтобы смотреть телевизор, и пропадает из видимости, и как он одевается, чтобы выйти на улицу. Иногда я присаживалась на подоконник в нашем доме, чтобы и он увидел меня, делала вид, что читаю или рисую. Он никогда не смотрел. Паша на улицу — я тоже на улицу через двор, хватала первое попадавшееся под руку: мяч, велосипед, сачок, корзинку для грибов — лишь бы сделать вид, что всё случайно совпало. Я сходила по нему с ума.
Шестнадцатого августа мы все ходили на речку: ловили рыбу, разводили костёр, жарили хлеб и сало, пели песни. Нас было человек двенадцать, и, возможно, я — самая младшая. Хотя нет, были еще дети Петровых — Оля и Рома, а Ромке было лет шесть, не больше, но при семнадцатилетней сестре это уже не шло в расчет. В общем, около девяти я поняла, что мне пора домой, если я не хочу пропустить завтрашние танцы в клубе. Попрощалась со всеми и пошла через поле. Время у меня еще оставалось, но лучше прийти пораньше. Митя тогда много катался на мотоцикле и за мной уже не присматривал, они с друзьями из Духового общались отдельной компанией, чаще всего ковыряясь в своих мотиках, доводя их до совершенства.
Мне очень хотелось посидеть ещё с ребятами, в одной компании с Пашей. Я весь вечер наблюдала за ним: как он улыбался, как громко смеялся, как восторженно кричал, когда вытащил огромного окуня. До сих пор помню его счастливое лицо в тот вечер на берегу. И он смотрел на меня. И помогал насаживать червей на крючок. И делился жареным салом. Но в августе солнце садилось рано, а бродить в одиночестве и темноте в полях мне не нравилось, поэтому домой я почти бежала.
Касаясь руками высокой травы, я слегка напевала себе под нос, пытаясь отвлечься от тревожных мыслей, что кто-то может подстеречь меня одну в чёрную ночь, когда услышала позади:
— Сова! Громыч!
Я обернулась и увидела, что за мной идёт Паша. Он походил на цаплю, вышагивающую на длинных ногах среди болотной осоки. Сердце тревожно стучало: это было чистое счастье — оказаться с ним наедине в такое время.
— Подожди, я тоже домой, — добавил он, когда мы были почти рядом и необходимость кричать пропала.
Мы поравнялись и из-за узкой тропы пошли очень близко друг к другу.
— Куда ты так резко побежала? Только что была и вдруг унеслась. Хоть бы сказала, что уходишь.
Я была в восторге от того количества слов, которые он адресовал мне, еще и упрекая, что я ушла без него. Как будто заботился. Как будто замечал меня в толпе. Как будто я для него тоже что-то значила. Я улыбнулась и опустила глаза.
— Обещала бабушке прийти до десяти, иначе завтра, она сказала, не отпустит меня на дискач.
— О, как! — Паша глянул на старые наручные часы с коричневым ремешком. — Ну, время еще есть! Целый час почти.
Он посмотрел на меня, я кивнула, продолжая идти. Трава касалась моей ладони, и я специально открыла её, чтобы цеплять еще больше. На тёмном небе рассыпались звёзды, и месяц ярко светил над крышами домов вдали. Я мысленно приставила палочку к серпу луны — получилась буква «Р». Значит, растущая. Растущая, как я, как моя любовь к Паше Самсонову.
— Чего молчишь, Сова?
— А ты? — спросила я в ответ, не зная, о чём можно поговорить, когда едва дышишь в его присутствии. Пусть лучше он говорит.
— Хочу сходить в сад Семёнова, — ответил он, кивнув подбородком в сторону, где чернели несколько заброшенных домов вдоль дороги к реке.
— Зачем?
— Сашка сказал, там рядом с амбаром в кустах валяется рама от финского велика. Надо проверить, интересно же.
— Сейчас?
— Пойдёшь? Одному как-то стрёмно, но если с тобой, то я бы и сейчас пошёл.
— Пошли, — только и сказала я, прежде чем мы повернули к домам.
Мы несколько минут кружили вокруг старого амбара. В темноте невозможно было ничего рассмотреть, поэтому мы шурудили ногами. Ветви каких-то кустов, полные ягод, висели низко над землёй.
— Думаешь, это смородина тут? — спросила я, слепо глядя на листья и держа на ладони ещё не сорванную гроздь ягод, пытаясь определить на ощупь.
— Да, смородина, я уже попробовал.
— А если бы волчьи?
Паша в ответ рассмеялся в голос. Я, кажется, в этот момент потеряла остатки здравомыслия, чувствуя себя на вершине счастья.
— Тогда бы ты спасла меня, я уверен! — гордо произнёс он.
— Мне кажется, я умерла бы тут от ужаса и никого бы не смогла спасти.
Он снова расхохотался.
— Громыч,
