Как Америка стала великой. На пути к американской исключительности - Дмитрий Викторович Суржик

Однако за все в этой жизни надо платить. Ликвидация Второго банка США и воцарившийся банковский хаос в сочетании с оргией спекуляции и займами у англичан привели к панике 1837 года. Раздутый пузырь лопнул. Ряд штатов (Пенсильвания, Иллинойс, Мичиган, Индиана, Арканзас, Миссисипи, Луизиана, Мэриленд) объявили дефолт по долговым обязательствам. Англичане обратились к правительству президента Ван Бюрена, преемника Эндрю Джексона, с требованием взять долг штатов на себя. Ван Бюрен отказался от этого. Британцам пришлось отступить, хотя американский дефолт вымел янки на десять лет с мировых финансовых рынков. Но фактически американцы на британские деньги отстроили инфраструктуру ряда северных штатов.

Впрочем, несмотря на паники 1819 и 1837 года, несмотря на то что США еще оставались страной-должником, которой нужны были иностранные инвестиции, они сохраняли значительную финансовую автономию и могли в случае необходимости игнорировать требования заокеанских финансистов, хотя и не без последствий.

Однако американские успехи преувеличивать не стоит. Даже и через поколение после кризиса 1837 года США экспортировали аграрную продукцию, в первую очередь хлопок, во вторую – пшеницу. Реальным успехом американцев было то, что их политическая структура позволила их промышленным регионам возмужать и окрепнуть, а традиция компромисса между партиями и регионами – избежать резких рывков. Разительное отличие от Латинской Америки, где не только господствовала ориентация на Британию, но и отдельные попытки достижения экономической независимости были тесно связаны с (полу)диктатурами отдельной личности. Так, падение Хуана Мануэля де Росаса, аргентинского диктатора, пытавшегося защитить аргентинскую промышленность и принять более твердый тон в отношениях с Францией и Британией, автоматически означало полный разворот его политики. Единственным исключением в этом отношении была Чили, где политика развития страны, разработанная Диего Порталесом, претворялась в жизнь до 1890-х годов. В США же проигрыш национал-республиканцами и вигами выборов 1832 и 1836 годов не означал немедленного и радикального отвержения предыдущей политики и навязывания аграрной и плантаторской ортодоксии северным штатам. Уже к 1840 году в американской политической мысли прочно укоренилась концепция желательности двупартийной конкурентной системы[77]. Эта система означала, что ни один регион, ни одна политическая сила не могут навязать своего господства всей стране в гордом одиночестве – подталкивая тем самым регионы к компромиссу. С другой стороны, сама двупартийность резко ослабляла все возможные политические силы за пределами двух крупных партий, которые могли добиться значительных результатов только присоединяясь к одной из партий – и ценой становился неизбежный компромисс с другими фракциями в партии. Действия генерала Джексона во время нуллификационного кризиса, а потом – президента Ван Бюрена и его фракции в Демократической партии показывают это, несмотря на то что никакого долгого союза или смягчения разногласий с националистами, вигами у них не было. Единственное, против чего была бессильна эта система: против сознательного сепаратизма, когда тот или иной регион или движение не желали бы оставаться дальше в составе государства. Так и вышло в последующие годы.

Ну а пока что такая система позволяла американской промышленности, пусть и меньшими темпами, чем желали американские националисты, расти и крепнуть. С каждым годом северные штаты США уходили вперед от южных. По иронии судьбы, отвергнув «Американскую систему» и развитие с государственной помощью собственной индустрии и инфраструктуры, южные штаты США обрекли себя на роль аграрного, сырьевого придатка – и вопрос стоял только в том, чьим именно придатком они станут: Вашингтона или Лондона. Сами южане все больше склонялись к Лондону.

Другим фактором, способствовавшим мирному развитию США, была относительная этническая однородность. США были страной с преимущественно «белым» населением, только в южных штатах негры представляли собой значительное меньшинство, что очень серьезно повлияло на общество и региональную политику. Но в большинстве латиноамериканских стран существовало очень серьезное напряжение между индейским или полуиндейским большинством, которое без особенного восторга относилось к независимости «своих» республик, и креольской элитой. Элита ненавидела своих подданных как недостаточно белых, недостаточно европеизированных, недостаточно либеральных, недостаточно просвещенных. «Молчаливое большинство» платило своим негодным правителям полной взаимностью. Результатом была жестокая политическая нестабильность в большинстве латиноамериканских стран. (Исключения – Чили, с 1830-х годов; солидная монархическая Бразилия; изолированный Парагвай.) Это, понятное дело, не могло способствовать развитию латиноамериканских государств.

Суммируем: решающими отличиями США от латиноамериканских государств были: этническая однородность; отсутствие жесткого раскола на элиту и прочее население; политическая система, способствовавшая компромиссу и взаимному учету интересов разных слоев общества; начиная с 1830-х годов – энергичное поощрение образования собственного населения; сохранение и укрепление своего промышленного ядра; последнее, но не по значению, – меньшая подверженность влиянию иностранных политических и экономических доктрин. К этой разумной политике прилагались другие преимущества: громадная территория, пригодная для сельскохозяйственной деятельности, отсутствие серьезных преград для расширения на запад (индейцы и охваченная анархией Мексика явно не были способны сдержать американцев), значительные запасы угля и железа, в те годы абсолютно необходимые для развития собственной промышленности, удобные водные артерии, способствовавшие развитию транспортной системы (Миссисипи и Великие озера) и благоприятная внешнеполитическая обстановка: Британия, как мировая держава, не могла сосредоточить свое внимание только на Америке и вынуждена была пристально следить в первую очередь за Европой; США могли рассчитывать на сочувствие и помощь как минимум одной великой европейской державы – Российской империи.

Но вернемся в США 1840-х годов. Кризис 1837 года и неадекватная экономическая политика президента Ван Бюрена, который фактически отстранился от решения экономических проблем, дали шанс партии вигов. Если в 1836 году партия вигов не могла выставить единого кандидата, то теперь они в полной мере освоили технику политической демагогии. Они не просто выдвинули популярного кандидата – генерала Уильяма Генри Харрисона, сына одного из Отцов-основателей США второго эшелона, Бенджамина Харрисона V – но и представили его «кандидатом от народа» в противовес якобы «аристократу» Ван Бюрену. В реальности дело обстояло ровно наоборот: Харрисон был плоть от плоти американского истеблишмента, представителем слоя, наиболее близкого по своему общественному положению к европейской аристократии, а Ван Бюрен был сыном трактирщика и профессиональным политиком. Кампания прошла под лозунгом «хижины в лесу» (как дома друга фермеров Харрисона). Биограф Генри Клея Ван Дойзен язвительно назвал этот лозунг «фальшивым символом фальшивой демократии вигов»[78]. Тем не менее виги не ограничивали себя только техникой: митингами, парадами, речевками, лозунгами и так далее. Они энергично отстаивали свою программу и ее основные пункты. «На деле виги чаще избегали конкретных вопросов и полагались на популярность своих президентских кандидатов в 1836 году, когда они проиграли, чем в 1840 году, когда они выиграли»[79].

Однако успех вигов в 1840 году был обнулен досадной случайностью. Перед инаугурацией президента Харрисона был пущен слух, что президент слаб здоровьем