Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
– И как сейчас вижу, – вспоминал Шмаков, – как она, стройная, без головного убора, руки в карманах строгого демисезонного пальто, шагала по аллее парка, похожая на баронессу. И фамилия у неё была странная, закордонная – Штин. Да, Катя Штин… Я всегда думал, что она еврейка. Но она утверждала, что русская. Подруги звали её Штина. Не смейся…
Я был счастлив, гулял с нею с чувством гордости. Багровел от восторга, когда она, стройная и красивая, быстро выходила, например, из магазина и с растерянным лицом искала меня глазами (она тоже плохо видела и, как ты, не носила очки). Увидев, узнав меня, искренне радовалась, брала под руку, – и первый шаг наш был падающим. То есть, держа меня под руку, она смотрела на мои ботинки – и с назревающим смехом мы наклонялись телами вперёд, чтобы шагнуть в ногу…
Я не мог дождаться вечера, чтобы идти к ней на свидание. Первый час в школе всё смотрел в окно, на заснеженную рощу вдоль железной дороги. И убегал после второго урока… Однажды утром застал её, выходящую из умывальни: идёт, родная, свеженькая, лицо мокро. Я схватил её и начал целовать прямо в коридоре. Губы вкусные и неистребимые, как жирная деревенская сметана…
Она приучила меня читать хорошие книги. Мы играли с нею в шахматы, и она исподволь наблюдала за мной, сидя напротив. Я неплохо играл, обставил её знакомых, которых она с неизъяснимым азартом добывала, отлавливала в коридорах общежития и усаживала напротив меня, потирая руки: почему-то ей хотелось, чтоб меня обыграли. Но больше мне нравилось играть с самой Катей, – исподволь ощущать томные, изучающие взгляды, направляемые исподлобья в упор.
Мы ставили на поцелуи: если выигрываю я, целует она, и наоборот. Мне казалось, что я не достоин всего этого…
Дина сидела на диване и смотрела на Вадима во все глаза.
– Может, тебе неприятно? – спросил он. – То я не буду…
Он хорошо знал о последствиях повышенного женского интереса к его прошлому. Потом, при случае, а иногда и сразу, приходилось расплачиваться за красноречие…
– Нет, я не ревную. Наоборот, – засияла она, чуть краснея. – Я ещё не научилась ревновать, ей-богу!
Она сменила позу, подпёрла подбородок рукой и застыла, вся изогнувшись, приготовилась слушать…
– Потом я чуть не погиб, – продолжил Шмаков. – Как-то мы допоздна целовались с ней на пятом этаже общежития. Катя как раз приехала из Сарапула, где жили её старики. Она вертела в руках какую-то тетрадь с записями и, прощаясь, дала мне: «Почитай».
Я читал дома, уже на рассвете, и волосы на моей голове шевелились.
Она писала о Сарапуле, об острове на Каме, где загорают тамошние горожане. О том, что любит брутальных мужчин; что встретила на родине какого-то Владимира, её одноклассника, который тянул в школе чуть ли не на золотую медаль, а потом сел в тюрьму на два года и вот вышел. Она восхищалась, как он возмужал и какой у него патрицианский череп – в строчках сквозило сдержанное восхищение умной женщины. «В-О-Л-О-Д-Я – Воплощение Одинокой Любви Одной Девушки. Я его не забыла» – воспроизвела она в дневнике школьную расшифровку его имени.
Я судорожно пробегал строчки и думал: «А как же я?..» Наконец быстрый красивый почерк пояснил мне: «А что Вадим? Хороший мальчик, не более».
И это писала та, о которой я думал каждую секунду, дышал её именем и мечтал, что это взаимно! Я курил одну за одной и горько плакал. Да и читать уже не мог, от слёз не видел строк. Помню, взял нож, острый кухонный нож, приставил рукоятью к стене и прислонился виском к жалу… Ничего не стоило вдавить его в мозг, ничего не стоила жизнь. Было только обидно, что Катю никогда не увижу…
Утром я шёл к ней по железной дороге, опустошённый, с припухшим лицом, как проплакавшаяся девица.
Она вышла в лёгком халатике, села на лавочку, щурилась на солнышке, улыбалась. Я рассказал ей обо всём. Она слушала с удивлением, с молчаливым участием. И, мучась, я признался наконец, что мне не восемнадцать, а всего лишь шестнадцать лет…
Она отнеслась ко мне, как старшая сестра. Сказала, что мы непременно будем встречаться. «Но учти, – погрозила пальцем, – если будешь получать в школе тройки, то мы расстанемся!»
Я был счастлив, я обожал её.
Осенью, с началом семестра, прошла её каникулярная бесшабашность. Строгая, в очках и с портфелем в руке, утром она спешила с подругами на лекции. На остановке оборачивалась, властно говорила: «Иди на урок!» – и ставила ногу на ступень трамвая. В разрезе длинного пальто я видел мини-юбку, красивое колено, – и меня опьяняла ревность. Тогда я мало понимал в человеческих отношениях. Был максималист, да и считал позором – пресмыкаться перед ней хорошими оценками. Казалось, она должна любить за то, что я есть. А то, что я хороший, достаточно было и того, что я сам знал об этом.
Потом, в октябре, их курс отправили на стройку. Я летал к ней в Бегишево. Они работали на аэродроме, недалеко от строящегося КамАЗа; жили в палатках на опушке леса.
Стояла сухая осень. И там, в лесу, на палых листьях, под лосиный шорох вдали и треск сучьев, я впервые испытал над нею власть…
Провожала она меня рано утром, простенькая, ненакрашенная, родная. Купила мне в дорогу пачку «Столичных», её любимый 16-й номер. Я долго смотрел на неё в окно иллюминатора. Катя стояла, склонив голову, в телогрейке и резиновых сапогах, одинокая, сиротеющая…
Тогда у меня уже был «ТТ»…
– Я прошу вас, расскажите! Неужели это были вы? – воскликнула Дина искренне.
Шмаков закурил, заварил два кофе, принёс.
– Я приготовился. Припас одежду. До десятого класса я занимался боксом. Однажды тренер приказал мне избить одного мужчину.
– Как приказал?
– Сказал: «Такого-то нужно проучить. Морду набьёшь ему – ты». Вероятно, это был его соперник, женщину не поделили. Я исполнил приказ. На дело он дал мне куртку, с подкладкой другого цвета. Перед дракой я должен был надеть её наизнанку, чтобы потом
