961 час в Бейруте (и 321 блюдо, которое их сопровождало) - Рёко Секигути

условиях чрезвычайного положения они жили с ощущением крайней спешки, боялись за свое будущее и за свою жизнь, так что само понятие «повседневности» перестало для них существовать.

Если в этом состоянии напряжения вы пытаетесь сделать свои дни насыщеннее – ведь неизвестно, сколько вам осталось, – то они превращаются в «праздник». Жизнь становится исключительным случаем.

Мне вспоминается роман Мелкий снег Дзюнъитиро Танидзаки. В этой длинной семейной саге, написанной во время Второй мировой войны, главные героини – четыре сестры – не переживают практически никаких лишений. Эти женщины из мелкобуржуазной среды заняты лишь повседневными заботами, и целые страницы книги посвящены описанию их одежды, обсуждению театральных спектаклей, пустым разговорам…

Роман, в котором нет ни одной фразы, осуждающей войну, тем не менее не обошла стороной цензура. Видимо, власти почувствовали, что автору удалось передать самую суть мирной жизни – жизни без войны, порой бессодержательной, состоящей из скучных мелочей.

«Кипение» жизни, когда «каждый день как праздник», – сам по себе знак какой-то чрезвычайности.

154

Бомбардировки, низкие потолки

В торговом квартале Сайда меня пугают старинные каменные потолки едва выше меня. Я интересуюсь, находимся ли мы в сейсмической зоне, и мне отвечают: да, но беспокоиться не о чем, камни уже выдерживали толчки.

155

Наличие и отсутствие воспоминаний

В одной и той же стране, в одно и то же время люди могут по-разному помнить вкусы. Эти воспоминания различаются в зависимости от региона, от принадлежности к тому или иному социальному классу и от других факторов.

Мне кажется, в Бейруте представители разных конфессий, у которых некоторые блюда ассоциируются с религиозными обрядами, обладают своими особыми вкусовыми воспоминаниями. В зависимости от региона, от социального класса они различаются, но пока я не могу сказать, от каких факторов это зависит – при том, что город не так велик.

Такое разнообразие существует везде, и это к лучшему. Просто некоторые элементы, от которых зависит наличие или отсутствие конкретных воспоминаний, пока недоступны моему пониманию.

156

«Но этот человек всего лишь повар!»

Мне никак не удается понять, какое место занимают у себя дома и в ресторанном бизнесе те, кто готовит еду в Бейруте. Я заметила, что у шеф-поваров здесь нет какого-то особого статуса. Конечно, все любят поесть, но складывается впечатление, будто некоторые считают приготовление пищи пустой тратой времени или уделом прислуги.

Другие же полагают иначе, и даже в буржуазных домах вовсе не зазорно сказать, что хозяйка отлично готовит.

Мне кажется, дело не столько в самих социальных классах, сколько в разном понимании «природы» кухни у разных слоев общества. Для некоторых кухня – это просто ручной труд, для других – нечто большее.

Барбара объясняет, что передавать кулинарное знание через поколения стало труднее, поскольку в некоторых домах готовит прислуга. Были времена, когда люди работали в одной и той же семье по тридцать-сорок лет, и уже эти блюда, сделанные чужими руками, определяли «семейный вкус», хотя никто из домочадцев не умел их готовить. Иногда, нанимая служанку, ее отправляли к какой-нибудь женщине, известной своими кулинарными навыками, чтобы та научила ее традиционным рецептам. В таком случае традиция передавалась от прислуги к прислуге, а не между членами семей их нанимателей. Но в последнее время никто не остается на одном месте десятилетиями, а молодые горничные чаще всего и вовсе иностранки.

Впрочем, когда я говорю собеседнику, что моя мама была поварихой, в разных странах на это реагируют по-разному. Иногда я чувствую что-то вроде презрения, как будто я дочь домработницы (а что в этом плохого?). Время от времени я рассказываю, что она держала небольшую кулинарную школу (и это правда).

Помнится, я приехала в Марокко с уже немолодым другом-японцем, одним из родоначальников производства фермерских сыров в Японии. У нас он звезда: лучшие рестораны Токио и Киото дерутся за его качокавалло. К тому же он учился в университете на антрополога и написал кучу книг. Мы приехали вместе с несколькими журналистами в рамках его исследования о культуре пастбищ.

В одном из «люксовых» ресторанов, куда его привел тунисский друг и где его радушно встретили, он представился: «Здравствуйте, меня зовут Ёсида, я фермер». Внезапно поведение хозяина ресторана-риада резко изменилось: за всё время он больше ни разу с нами не заговорил.

Моя подруга, иранская журналистка, как-то брала интервью у Алена Дюкасса и, вернувшись домой, взволнованно стала пересказывать содержание встречи с великим кулинарным мэтром матери – аристократке, бежавшей из страны перед революцией. На что та презрительно бросила ей: «Доченька, но этот человек всего лишь повар!»

157

WhatsApp. Взрыв

Здесь все поголовно сидят в WhatsApp, создавая всевозможные группы. Хала рассказывает, что с 2005 года и на протяжении многих лет, когда Ливан накрыла волна нападений на известных людей, минирование автомобилей приводило к жертвам среди мирного населения. Вместо телефонных линий – как мобильных, так и стационарных, – которые, видимо, из-за перегрузки сетей работали плохо, люди очень быстро переключились на WhatsApp, поскольку он позволял связываться с близкими через вайфай, да к тому же бесплатно.

Это напомнило мне Марокко: там лет пятнадцать назад мне рассказывали, что вместо полноценного звонка набирали номер и после одного гудка сбрасывали вызов: один гудок – и на экране отражалось имя звонившего. Так можно было послать весточку семье или сообщить подруге, что думаешь о ней. Мобильная связь в те годы стоила очень много.

Каждый город в зависимости от своих потребностей «изобретает» собственные средства коммуникации.

158

WhatsApp. Продолжение

Общеизвестно, что именно объявление о введении платы за пользование в принципе бесплатным WhatsApp, сделанное ливанским правительством в октябре 2019 года, стало триггером начала революции.

159

Черная табличка

До восьмидесятых годов, пока мобильные телефоны еще не были в ходу, на каждом японском вокзале и каждой станции метро рядом с кассами висели черные таблички. Персонал вокзала размещал на них объявления о найденных вещах, а люди, назначавшие здесь встречу, могли оставлять записки: «Я прождал тебя полчаса, ухожу», «Встретимся прямо в ресторане», «Позвони мне домой…» Там же появлялись зашифрованные послания наркодилеров или тех, кто назначал тайные свидания: те черные таблички становились прекрасными двигателями детективных сюжетов. Это были своеобразные «эсэмэски» той поры – мимолетные и общедоступные.

160

И вновь ностальгия

Хала говорит мне: «Мы так много ностальгируем, не потому что нам это нравится. Мы бы предпочли не оглядываться на прошлое. Но спланированное и бездумное разрушение ткани города уничтожает вехи