Орден Разбитого глаза - Брент Уикс

отозвалась Тея, по-прежнему неуверенно. «Разве что считать неправильным то, что я вообще позволила себе оказаться мишенью для розыгрыша».

– Нет. И тем не менее ты ощущала стыд от того, что придется пройти перед взглядами посторонних людей, верно?

– Конечно.

– Но если бы в это время было темно, ты не чувствовала бы смущения, разве не так?

– Так.

Кажется, она начинала понимать.

– Вероятно, ты постаралась спрятаться, да? Но не потому, что в тебе было что-то плохое – совсем наоборот, это было следствие твоей природной скромности. Потому что ты была «хорошей», если принять их определение того, что хорошо. Так?

– Да…

– Значит, стыд не всегда свидетельствует о дурном поступке и желание спрятаться не всегда говорит о нравственном падении, не так ли?

– Верно.

– И так мы с тобой постепенно добираемся до правды: темнота – это свобода! И именно поэтому они ее ненавидят. Поэтому они ее боятся. Из-за того, что есть те, кто злоупотребляет свободой, они хотят, чтобы ее не было ни у кого. Из-за того, что свет – это сила, они желают контролировать сам свет! Но свободы незачем бояться, и свет нельзя сковать. Его всегда больше, чем мы видим, больше, чем мы можем себе представить, и когда мы слишком крепко за него держимся, он ослепляет нас и лишает зрения. Мы с тобой, Адрастея, – мы призваны служить в темноте. И смотри-ка: ты ведь больше не слепая, верно?

И в самом деле, ее глаза понемногу приспособились к темноте, даже без необходимости прибегать к специальным уловкам. Естественным образом. Ее глаза знали, что надо делать в темноте.

– Мы друзья света, но не его собственность. Мы не боимся его кнута. Мы уравновешенны: мы знаем, что являемся одновременно плотью и дыханием, телом и духом, животным и ангелом, и ни одна из этих сторон не более реальна, чем другая. Мы – жрецы света и тьмы, мы судьи сумерек. Ни день, ни ночь не властвуют над нами. А знаешь, что происходит, когда женщина отбрасывает свой страх?

Тея молча покачала головой. Где-то в глубине ее существа внезапно возникло страстное желание, настолько мощное, что оно парализовало ее язык. «Скажи, скажи мне!»

– Она достигает.

«Достигает? Достигает чего?» Тея не спросила вслух, но он все равно продолжил:

– Она достигает всего, чего только пожелает. Она может стать чем хочет, за исключением лишь одной вещи!

В темноте он поднял палец вверх, словно собирался за что-то ее пожурить. Тея снова промолчала. Следующий вопрос был очевиден, но ей больше не хотелось его задавать.

– Есть лишь одна вещь, которой она никогда не станет – никогда больше. Ты знаешь, о чем я говорю, верно ведь?

Непрошеное слово возникло на ее губах, явившись из места столь темного, что никакой свет никогда не касался его:

– Рабыней.

Глава 70

После разговора с Каррис, чувствуя себя законченным кретином, Кип направился в тренировочный зал Призмы в надежде застать там Тею. Он никогда не сказал бы ей об этом, но ему больше нравилось заниматься вместе с Теей, чем одному. У него повышалось настроение, даже когда она просто была рядом.

Но Теи в зале не было.

Он принялся работать над новой полосой препятствий, приготовленной на эту неделю, погрузившись в блаженную отрешенность, которой требовало разъятие задачи на составные части. Как без остановки перейти от раскачивания на веревках к прыжку через яму и затем к преодолению стены? Это была медитация воина. Разумеется, от всей этой безмятежности не осталось и следа после того, как удалось вычислить идеальную комбинацию. Он должен был раскачаться, хватаясь за веревки попеременно, сперва левой, потом правой, чтобы набрать разгон, а потом выпрыгнуть в горизонтальном положении. Таким образом можно будет преодолеть и яму, и стену за один прыжок. Дважды Кип пытался это проделать, после чего был вынужден признать, что у него не хватает силы взгромоздить свою тушу на необходимую высоту.

«Опять у тебя мозги работают лучше, чем тело!»

В конце концов он подошел к тяжелому мешку с опилками, как обычно пытаясь заставить его порваться. Его кулаки становились все жестче, на костяшках понемногу нарастал плотный слой кожи – хотя он до сих пор обертывал руки люксином, чтобы защитить запястья, – но этот один-единственный разошедшийся шов, казалось, за шесть месяцев не расширился и на волос.

Кип уже почти выбился из сил, с яростью молотя по мешку, когда за его спиной кто-то тихо кашлянул. Кип едва не обмочился. Возле бокового столика стоял командующий Железный Кулак и складывал на столешницу стопку книг.

«Книги? Здесь, в зале?»

Однако Кипа больше беспокоило непонятное выражение на лице командующего. Не говоря ни слова, тот подошел к нему и осмотрел шов.

– Это можно было бы зашить за пару минут, – заметил он.

Кип хотел ответить, но смутился и умолк.

– А-а, вот в чем дело, – понимающе продолжал Железный Кулак. – Ты решил привести в негодность чужое имущество?

– Никак нет, сэр! – поспешно воскликнул Кип. – То есть… Ну, наверное, вы правы, сэр… Я не думал об этом в таком ключе.

Он угрюмо повесил нос.

– И ты можешь привести мне какие-либо убедительные причины, по которым я должен разрешить тебе продолжать?

«Причин сколько угодно, а вот убедительных…»

– Вам когда-нибудь случалось это сделать, сэр?

– Ужасно много мусора. Лучше сразу зашить или поставить заплатку.

– То есть случалось!

Железный Кулак неопределенно хмыкнул.

– И как? Что вы почувствовали?

Уголок рта командующего дернулся в улыбке, впрочем, тут же подавленной.

– Я собираюсь починить этот мешок, Гайл.

– Так точно, сэр, – упавшим голосом отозвался Кип.

– Через шесть месяцев.

«Зачем ему ждать шесть ме… А-а!»

– Благодарю вас, сэр!

Снова хмыкнув, командующий подошел к столику.

– Сэр? Разве вы не хотите поговорить о… – Он понял, что не может выговорить имена Литоса и Каблука.

– Предатели и клятвопреступники стоят лишь тех усилий, которые требуются, чтобы их убить, и ни каплей больше.

Кип видел, что Железный Кулак принял предательство этих людей близко к сердцу – и как их командир, и как друг.

– Каррис вам рассказала о словах Литоса? – «О том, что он под конец передумал?»

– Это ничего не меняет.

Командующий взял со стола книгу, показывая этим, что не хочет продолжать разговор.

Кипу, однако, по какой-то причине эти последние слова Литоса, пусть даже и недоговоренные, принесли некоторое утешение. Он сказал «люксиат» – по крайней мере в этом Кип был уверен. Это означало, что покушение едва ли было заказом Андросса. То, что какой-то люксиат хотел его убить, было плохо; но