Развод с горцем (не)возможен! Мне придётся бежать… - Злата Зорич

— О том, что я буду делать дальше. С тобой…

Я почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Девочка. Снова, — продолжил он, глядя прямо на меня. Бросил эти слова мне в лицо, словно это какое-то страшное оскорбление.

Я молчала, виновато опустив глаза.

— У меня должен быть сын.

Эти слова легли на меня тяжёлым грузом, придавили к кровати, не давая вдохнуть.

— Я долго думал, — добавил муж после минутной паузы. — Из-за состояния твоего здоровья это, скорее, необходимость, чем прихоть… Так что… Я возьму вторую жену.

В палате стало слишком тихо. Даже дыхание ребёнка показалось в этот момент оглушительным.

— Так будет правильно.

— Правильно для кого? — прошептала я.

Он слегка нахмурился, будто не понял вопроса.

Я посмотрела на свои руки — дрожащие, ослабевшие. На ребёнка, прижатого к груди. Потом перевела взгляд на мужчину, который когда-то говорил мне о любви и о том, что я — его единственная.

— А я? — спросила тихо, опустив глаза. — Что будет со мной? Об этом ты подумал?

Он пожал плечами.

— Ничего не будет. Ты останешься моей женой. Матерью моих детей. Тебе нечего бояться, если ты будешь вести себя правильно.

Это слово — правильно — обожгло.

— Я не смогу, — прошептала еле слышно. Мне так непривычно было ему перечить! — Я не смогу так жить… Ислам, прошу тебя… Не поступай так со мной!

Он наклонился вперёд, и в его взгляде появилось раздражение.

— Сможешь. — отрезал он. — Куда ты денешься? Ты уже многое смогла…

Я поняла, что он говорит о моём прошлом. О том, что я отказалась от своего имени, своей веры, своей жизни... Ради того, чтобы быть с ним. Как я научилась молчать, терпеть, подстраиваться…

— Ты будешь уважать моё решение, — продолжил он. — И мою вторую жену тоже. Это твой долг.

— А если я не соглашусь?

Он бросил быстрый взгляд на дверь, потом снова на меня — холодно, убийственно-спокойно.

— Тогда тебе будет тяжело. Но всё равно придётся…

Он поднялся, поправил куртку и ушёл. Дверь закрылась за ним мягко, почти бесшумно.

Я снова осталась одна — на самом дне горького отчаяния. Прижала дочь к себе и почувствовала, как слёзы медленно, беззвучно катятся по щекам.

Но тогда я ещё не знала, что это только начало моего пути, полного горестей и унижений…

Глава 3

Выписка должна была быть праздником. На деле же это оказалось испытанием, к которому моё тело и душа были совершенно не готовы. Да, мне хотелось побыстрее оказаться дома, но просто так уехать я не могла. Я должна была пройти через роскошную церемонию, так неуместную сейчас.

После тяжелейших родов меня долго зашивали. Теперь я боялась пошевелиться — каждое движение отзывалось тянущей, жгучей болью где-то глубоко внутри. Я не могла сидеть — было больно. Не могла стоять — ещё больнее. А сегодня ещё пришло молоко — грудь налилась так, что даже касаться её было больно

— Вам нужно одеться, — сказала медсестра. — Ваши родственники уже приехали.

Мои родственники? Среди людей, собравшихся возле роддома, не было ни одной родной души. Это были родственники мужа, а у меня самой не было никого. Уже несколько лет я — круглая сирота.

Мне принесли платье. Дорогое, роскошное. Ткань была плотной, тяжёлой, чужой на теле, которое нуждалось не в роскоши, а в покое и тишине. Я смотрела на себя в зеркало и едва узнавала — бледное лицо, запавшие глаза, губы без цвета. Только одежда кричала о благополучии, словно пыталась заглушить правду.

Когда меня вывели в холл, яркий свет ударил по глазам. Пространство закружилось, и я на секунду испугалась, что упаду — здесь, на глазах у всех, разрушив тщательно выстроенную картинку.

Ислам был безупречен. Дорогой костюм, спокойное лицо, уверенная осанка. Он выглядел так, будто приехал не за женой и новорождённой дочерью, а на важную встречу, где всё должно соответствовать статусу.

Рядом с ним толпились улыбающиеся люди, держащие в руках огромные букеты. Ислам даже заказал профессионального фотографа!

Он подошёл — не обнял меня, не спросил, как я себя чувствую. Просто протянул букет, который был огромным и чудовищно тяжёлым. Алые розы, перевязанные лентой, пахли резко и навязчиво. Я взяла его — и тут же почувствовала, как руки задрожали.

Никто не заметил, как я пошатнулась.

Меня окружили поздравлениями, кто-то восторженно ахал, глядя на платье, на цветы, на нашу идеальную картинку «счастливой семьи». Я улыбалась. Улыбалась изо всех сил, потому что знала — я обязана поддерживать иллюзию, которую создал Ислам. Внутри меня было пусто и больно, но снаружи должен быть праздник.

— Ну что, брат, — раздался голос и за ним короткий смешок, — опять принцесса?

— Значит, в доме будет красота, — добавил другой. — Девочки — это тоже хорошо. Но ты, смотри, главное на этом не останавливайся!

— А если и третья будет девочка? — сказал кто-то. — Не останавливайся и на этом! Продолжай творить красоту!

— Главное, чтобы в следующий раз был наследник, — сказал кто-то уже почти шёпотом.

Ислам усмехнулся — краем губ, стараясь не показывать, насколько сильно оскорблён этими фразами.

Я смотрела на него и вспоминала, как когда-то он говорил, что дети — это благословение. Что он будет благодарен Аллаху за каждого. Он был таким внимательным. Тёплым. Любящим. Говорил, что я — его выбор, его судьба.

Сейчас я видела, как напряжена его челюсть, как резко очерчены скулы. Он был в бешенстве. Я чувствовала это кожей, так же отчётливо, как боль в собственном теле.

Подколы родственников задели его сильнее, чем он позволил себе показать. Они били по его мужскому самолюбию, по статусу, по той картинке, которую он обязан был держать перед другими.

И я знала: это не исчезнет. Это найдёт выход позже. Когда гости уйдут, когда шум стихнет, когда не останется свидетелей, вся эта едва сдерживаемая ярость найдёт того, на ком можно будет её выплеснуть…

На меня?!

Дома столы ломились от еды. Мясо, сладости, фрукты, выпечка — всё было расставлено с такой щедростью, словно это был не день моего возвращения после тяжёлых родов, а праздник, устроенный для того, чтобы показать достаток и благополучие. Женщины суетились, поправляли скатерти, перекладывали блюда, а мужчины рассаживались, громко переговариваясь.

Мне хотелось только одного — лечь. Побыть в тишине вместе с моими девочками.

Но моих желаний будто не существовало.

Передо мной поставили тарелку. Кто-то сказал, что мне нужно есть, восстанавливаться, быть сильной.

Я смотрела на еду и понимала, что не