Война и общество - Синиша Малешевич

особенно по отношению друг к другу», в то время как женщины генетически «более предрасположены к близкому общению и меньшим рискам, связанным с физическим взаимодействием» (Wilson, 1978: 125–30). Таким образом, с этой точки зрения война – это форма агрессии, сформированная правилами естественного отбора, при которой мужчины рискуют жизнью, чтобы улучшить репродуктивный потенциал своих генов или генов своих ближайших родственников (что, в том числе, подразумевает и защиту своих потенциальных партнеров – женщин).

Несмотря на разнообразие научных позиций в социобиологии, существует общее понимание того, что война, как и другие формы агрессии животных, универсальна и по большей части является продуктом биологических процессов. Как следует из названия книги Шоу и Ванга (Shaw и Wang, 1989), социобиологи утверждают, что существуют так называемые «генетические предпосылки войны». Хотя современная социобиология добилась определенных успехов, став менее детерминированной, основные неодарвинистские принципы, прочно связывающие войну и организованное насилие с биологией агрессии, остаются неизменными. Чтобы проиллюстрировать рассматриваемые проблемы с этой точки зрения, давайте более подробно остановимся на одной из наиболее полных социобиологических интерпретаций войны и насилия, изложенной в книге Азара Гата «Война в человеческой цивилизации» (Azar Gat, War in Human Civilisation, 2006).

Гат предлагает эмпирически богатый и исторически масштабный обзор войн, в котором он, используя стандартные аргументы эволюционной теории, проследил трансформации организованного насилия на макроуровне со времен охотников-собирателей до конфликтов начала XXI века. Главная цель Гата состоит в том, чтобы продемонстрировать, что война – это универсальный феномен, характерный для всех известных обществ, и что, вопреки мнению большинства социологов, война не является уникальным явлением для человеческого вида.

По мнению Гата, война – это форма коллективной агрессии, и для объяснения ее сути необходимо понять универсальные биологические принципы, лежащие в основе ее динамики. С этой точки зрения, в отличие от секса и еды, которые являются биологически обусловленными целями, обеспечивающими выживание организма, агрессия – это всего лишь средство, «врожденная, но необязательная тактика», используемая живыми существами для обеспечения своего существования.

Один из центральных аргументов Гата заключается в том, что «взаимосвязанная конкуренция за ресурсы и воспроизводство является первопричиной конфликтов и физических стычек как между людьми, так и среди всех других видов животных» (Gat, 2006: 87). Истоки агрессии он объясняет генетическим строением организмов, при котором индивидуальные действия мотивированы стремлением к самовоспроизводству. Когда прямое генетическое воспроизводство невозможно, возникает тенденция к опосредованному воспроизводству, включающему родственные связи, при этом предпочтение отдается близким родственникам по сравнению с дальними или некровными. В этом процессе «слепого естественного отбора» агрессия используется для обретения как можно большего числа потенциальных партнеров (чтобы максимизировать свой репродуктивный потенциал). Результатом является косвенное или прямое устранение других самцов, рассматриваемых в качестве соперников.

Гат признает важность культуры для объяснения драматического социального развития и масштабных технологических изменений, характерных для последних десяти тысяч лет, но, как и все социобиологи, он рассматривает культурное развитие как движение по заранее заданным биологическим траекториям. Хотя развитие сельского хозяйства, а затем и индустриальной цивилизации в некотором смысле привело к разрыву изначальной связи между «целями и адаптивными поведенческими средствами», Гат обнаруживает все те же биологические принципы агрессии и доминирования, которые действуют даже в современных западных обществах, где уровень насилия значительно снижен. Другими словами, Гат утверждает, что «именно эволюционно сформированные непосредственные механизмы – сеть желаний – доминируют в человеческом поведении, даже в условиях, когда их первоначальные адаптивные обоснования во многом ослабли» (Gat, 2006: 672).

Основная проблема с социобиологическими аргументами заключается не в том, что они каждый раз не соответствуют действительности, а в том, что обычно их бывает недостаточно для объяснения социального поведения. Несмотря на то, что бессмысленно оспаривать наше общее происхождение с другими животными и нашу биологическую основу (очевидную, хотя бы исходя из наличия у нас базовых потребностей есть, пить, спать и производить потомство), суть проблемы состоит в том, что человеческая социальность развилась до такого уровня сложности, что теперь включает в себя различные уровни социальной активности, которые не встречаются в остальном животном мире. Другими словами, социобиология игнорирует такие непредусмотренные продукты человеческой деятельности, как общественное устройство, культура и идеология, а также институты и социальные организации, которые обрели значительную автономию и способны генерировать новую социальную динамику. Не случайно социобиологические аргументы кажутся наиболее убедительными, когда применяются к обществу древних людей, и терпят неудачу, когда речь идет об аграрном и индустриальном мире. Постоянно расширяющаяся культурная и политическая динамика более поздних исторических эпох отлично иллюстрирует степень трансформации человеческой жизни с развитием цивилизации. Таким образом, основная проблема в данном случае заключается в том, что биологические объяснения социальных феноменов обычно являются не то чтобы ошибочными, а скорее недостаточными для понимания процессов и последствий социального и культурного развития. Мы можем согласиться с тем, что люди имеют много общего со своими животными собратьями, но суть кроется как раз в том, чем люди и животные отличаются друг от друга. Это все равно что сравнивать алмаз и графит, указывая на их идентичный химический состав (то есть делать выводы об их свойствах на основании того, что они оба являются аллотропами углерода). При этом из виду упускается тот факт, что не химический состав, а отличительные структурные качества (не говоря уже о социальной ценности и культурной значимости) делают первый из них исключительным, а второй – ординарным объектом.

Такая общая объяснительная слабость наиболее заметна в концептуальном понимании войны у Уилсона и Гата. Сводя войну к агрессии, сражениям и убийствам, они оставляют в стороне ее социальные причины, функции и структуру. В отличие от агрессии, которая является психологической реакцией, война – это социальный феномен, требующий организованных социальных действий, коллективных намерений, систематического применения оружия, сложной лингвистической координации и ритуализма. Во многих отношениях, как будет показано далее в этой книге, война является полной противоположностью агрессии. Война – это социальный механизм, который сдерживает биологические и психологические рефлексы, поскольку требует организованного применения физической силы для достижения конкретных политических целей.

Для понимания войны как явления необходимо отделить ее от «внутривидовых убийств» и других насильственных действий, поскольку отличительной чертой войны является ее социологический характер – организационная структура и идеологическое обоснование. Резкий рост человеческой способности вести крупномасштабные войны (на что указывают глобальные военные конфликты XX века) имеет мало общего с «природной агрессией» и «сетями желаний» и очень много – с такими специфически человеческими конструкциями, как социальные организации, политические институты, современное национальное государство, идеологические доктрины и геополитика. Вместо того чтобы рассматривать войну в волюнтаристском ключе, как продукт «человеческого желания, лежащего в основе его мотивационной системы в целом, – только достигаемого