Последнее дитя Аушвица - Анна Стюарт

но Льеке отчаянно втягивала воздух, чтобы продолжать жить. Ее конечности затекли от тесноты в вагоне, куда набились сотни других несчастных, источавших острую вонь пота и отчаяния. Вода в ведре давно закончилась, и всех мучила жажда. Льеке и не представляла, что жажда может быть такой всепоглощающей; она обхватила себя руками, будто пытаясь удержать в теле последние остатки влаги.

Поначалу люди вели себя тихо, потрясенные тем, как их в одночасье лишили свободы, достоинства, человеческого лица. Потом нахлынула ярость. Мужчины колотили в стены и кричали в крошечные окошки. Женщины рыдали, плакали дети, начались ссоры – пленники набрасывались друг на друга от растерянности и страха. Однако очень быстро они поняли, что конвою наплевать на их жалобы – они их даже забавляют, – и протесты сменились глухой тоской.

Поезд все катился и катился, дороге не было конца. Никто уже не беспокоился, в какой ад нацисты могут их везти, потому что сама поездка казалась адом. Льеке прикидывала, что они провели в пути около двух суток, но, возможно, и трое. Время утратило привычные очертания.

Они были в Югославии – это она знала точно, потому что поезд останавливался на границе, и все в вагоне зашевелились, надеясь, что их выпустят. Напрасно. Двери лишь слегка приотворились, и люди, устремившиеся вперед, наткнулись на охранников с каменными глазами.

– Кто-нибудь из вас знает немецкий? – крикнул один из них.

Отец Льеке протиснулся вперед; он едва шевелил руками и ногами, но говорил, как всегда, гладко:

– Я знаю. Чем могу быть полезен?

Льеке охватила гордость за отца, когда старший из конвоиров, удивившись, слегка поклонился ему, прежде чем опомниться и грубо фыркнуть:

– Нам нужен переводчик. Иди вдоль поезда и говори этим тупым свиньям, что по двое мужчин из каждого вагона могут вынести отхожие ведра и набрать воды. Больше никому не выходить.

Папа развернулся вглубь их собственного вагона и назначил двоих человек, после чего медленно двинулся по составу, вагонов в котором было не меньше сорока, переводя приказ нацистов и, надеялась Льеке, разминая затекшие конечности. Двое охранников сопровождали его, и ей стало страшно, что при малейшей оплошности папу застрелят. Но те только кричали своим пленникам, что они покидают греческую территорию и обязаны сдать все драхмы «властям» под страхом смерти.

– Смерть уже никого здесь не пугает, – простонала женщина рядом с Льеке, и ее тут же избили за то, что она посмела выразить свое горе. Ее лицо превратилось в кровавую массу, и Льеке подумала, что очень скоро ее желание расстаться с жизнью может исполниться, но сначала она будет страдать. Все они будут страдать.

Поезд опять резко затормозил, и Льеке покосилась на двери, стараясь разглядеть, что же там, за ними. Она много раз за эту ужасную поездку зажмуривала глаза и пыталась представить их дом, террасу, прекрасное Эгейское море, расстилающееся по обеим сторонам. Представить ощущение, когда прыгаешь в воду, которая играет солнечными бликами, а рядом смеется Тоби, и рыбки бросаются врассыпную, но у нее не получалось. Предыдущая жизнь, семнадцать счастливых лет, за считаные часы превратилась в далекий сон. Все поглотила тьма этого вагона.

Снаружи раздавались крики охранников и лай собак. Она инстинктивно сжалась от этих звуков, но когда откатилась дверь, потянулась к ней – к свету и свежему воздуху, – и ей показалось, что ее разрывают на части.

– Мы уже приехали, сестричка? – хриплым от жажды голосом спросил Тоби.

Льеке повернулась к нему и увидела, что губы брата такие же запекшиеся и сухие, как у нее.

– Не знаю, Тоби. Очень надеюсь.

– Всем выйти! Raus! Raus!

Конвойные выгоняли их из вагонов. Порог находился в двух метрах над насыпью, и многие падали на ослабевших подкашивающихся ногах, но эсэсовцы гнали остальных прямо по их телам. Льеке ощутила, как ее нога ступила в податливую плоть, и увидела на земле ту избитую женщину. Она знала, что потом будет ненавидеть себя, но времени, чтобы помочь бедняжке, не оставалось, потому что их гнали вперед, и ей оставалось только держать Тоби за руку и беспомощно озираться.

Вокруг ничего не было.

Совсем ничего.

Поезд остановился посреди бескрайних равнин Югославии, и во все стороны простирались плоские поля, тянувшиеся до самого горизонта. Вот он, вид, о котором она так мечтала, – но он нисколько ее не утешил, потому что было ясно: если эсэсовцы не собираются просто прикончить их и закопать, то на место они еще не прибыли.

– Zehn Minuten. Dann wird jeder erschossen, der nicht wieder drin ist.

Льеке охнула. Люди недоуменно оглянулись на нее, но отец уже переводил:

– У нас десять минут, потом все, кто не успеет вернуться, будут расстреляны.

– Что мы успеем за десять минут?

– Размять ноги, подышать.

– А вода? – воскликнул кто-то, и вся толпа застонала.

Николаус обратился к охраннику, который указал на высокую траву чуть в отдалении.

– Там есть ручей, – перевел Николаус.

Люди бросились бежать, спотыкаясь и толкая друг друга, чтобы скорее добраться к желанной воде. Льеке поглядела на мать, но молодой охранник протягивал Николаусу кружку с водой – свежей, из своей фляги, – и они вчетвером, не сходя с места, получили благословенный нектар, пока остальные сражались, чтобы глотнуть из тонкого ручейка. Льеке не знала, что чувствовать – облегчение или вину.

– Просто пей, дорогая, – сказала Сигрид, гладя ее по голове. – Нам надо заботиться о себе. Только тогда мы сможем помочь другим.

Льеке печально кивнула и выпила воду. Охранник налил ей еще кружку, и она автоматически улыбнулась и поблагодарила его, прежде чем вспомнить, что этот человек и ему подобные и есть причина, по которой она здесь и терзается от жажды.

– Почему вы так с нами обращаетесь? – спросила она его на немецком.

Он остолбенел.

– Вы говорите по-немецки?

– Да. Каждое лето я ездила в Карлсбад к бабушке с дедушкой – пока им не пришлось бежать.

– Льеке! – вскричала Сигрид.

Охранник неловко затоптался на месте, непривычный видеть в евреях людей вместо безликой массы.

– Транспорт сейчас не найдешь, – ответил он.

– А воду? – прищурилась Льеке. В былые времена она стремилась избегать конфликтов, но нынешняя ситуация казалась такой несправедливой, что молчать было невозможно.

– Льеке! – в отчаянии воскликнула ее мать. – Идем, надо вернуться в вагон, чтобы… хм… чтобы поезд не уехал.

Чтобы нас не расстреляли, – мысленно поправила ее Льеке. От собственной дерзости у нее кружилась голова, но она не хотела подвергать опасности семью, потому вернула кружку охраннику с вежливым «спасибо» и неохотно забралась в вагон. Вонь немедленно ударила ей в ноздри; все тело содрогнулось при мысли, что придется и дальше ехать в темноте и давке. Остальные тоже возвращались; охранники гнали людей, как скот, подталкивая отстающих прикладами в спину и даже стреляя им в ноги, чтобы те бежали быстрей.

Льеке заметила, что молодой охранник стоит чуть поодаль, задумавшись, но