Как они её делили - Диана Рымарь
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Воздух будто сгущается.
Я смотрю на отца и вижу, как меняется его лицо — становится жестким, каменным. При слове «выблядки» что-то в нем ломается. Мы с Арамом инстинктивно отступаем, потому что четко понимаем — сейчас рванет.
— Если кто и обрюхатил твою дочь, так не мои пацаны! — Голос отца разносится по улице подобно грому. — Правда, Арам? Артур?
Меня словно током бьет, когда он произносит мое имя. Что я должен сказать? Солгать? Признаться? В горле пересыхает, а язык не ворочается. Смотрю на Настю — она словно сжалась еще сильнее под градом этих слов.
Арам опережает меня:
— Я с ней только в клуб сходил один раз, и все.
Мне хочется его ударить. Сам не знаю почему. Хотя нет, знаю, вот только это не поможет.
— Вот видите? — грозно продолжает отец. — Мои пацаны тут ни при чем…
— Да кого вы слушаете?! — орет мать Насти, ее голос срывается на визг. — Брехуны каких поискать…
— Ваша дочь, небось, сама не знает, от кого залетела! — вступает моя мать, и я вижу, как Настя вздрагивает от этих слов. — Почему вы обвиняете моих мальчиков? Они почти целый месяц вечерами дома, и вообще…
— Не мелите чушь! — Анжела Марковна делает шаг вперед. — Ваши выродки за ней три года ходили, жизни не давали! Дождались восемнадцати и ну пользовать… А теперь, значит, в кусты? Не позволю!
— Вы ведете себя, как неадекватная истеричка, — пытается осадить Анжелу Марковну отец. — Что за претензии, вы нормальная вообще?
Пока родители орут друг на друга, небо натурально разрезает надвое молнией.
В отблесках этой молнии я вижу только Настю. Остальные — лишь фон.
Звуки также становятся фоном.
Настя без куртки.
Крупные капли дождя, что срываются с неба, падают ей на голову, плечи, мочат синюю блузку. Она ежится от криков и резкого порыва ветра. Обхватывает себя руками, словно хочет защититься.
Себя защищает и… малыша?
Ее мать тем временем кричит:
— Вот забирайте теперь ее и делайте что хотите! Растите этого ублюдка, нянчитесь, развлекайтесь. Я за вашу безалаберность отвечать не собираюсь. Вырастили подонков, опозоривших мою дочь!
— Анжела, вы думаете, прежде чем рот открывать? — чеканит отец. — Или просто ляпаете… Как можно вот так детьми расшвыриваться? Почему мы должны нести ответственность за вашу дочь? Что за ересь! Мы вам ничего не должны!
Ну пиздец. Настоящий, полноценный пиздец.
А я даже вступиться за Настю не могу.
Если сейчас вякну, что спал с ней, меня тут порешат!
Отец, Анжела Марковна, Арам— все орут друг на друга, выплескивая злость и обвинения, а она стоит одна, напуганная, мокрая, всхлипывает. И что-то внутри меня ломается окончательно.
Похуй на все.
Я срываю с себя кожанку, делаю два огромных прыжка и оказываюсь рядом с ней. Закутываю ее в куртку и беру за руку. Ее пальцы ледяные, дрожащие.
— Если че, я принимаю ответственность за этого ребенка, — говорю так громко, как только могу.
По-другому ведь моего батю не перекричишь.
— Мой он!
Тут на мою голову ожидаемо обрушивается апокалипсис…
Глава 23. Апокалипсис
Артур
— Сын, ты что такое говоришь? — вопрошает отец, и его голос звенит от напряжения.
Ну началось…
— Я же говорила, твои выблядки постарались! — орет Анжела Марковна.
Ее слова, как пощечина. Хочется закрыть уши, не слышать этого ядовитого голоса. Мерзко. Противно.
— Не смейте оскорблять моих детей! — это уже мама.
Она подхватывает Анаит покрепче и собирается с духом, готовясь продолжить спор.
Неожиданно ко мне поворачивается Арам.
— Тебе каюк! — Он показательно перечерчивает себе горло большим пальцем, а во взгляде настоящее бешенство.
Нарывается, блин! Ох как он нарывается…
И именно в этот момент над нашими головами раздается раскат грома такой силы, что натурально оглушает.
Вздрагиваю всем телом, поднимаю взгляд на небо, а там свинцовая туча размером с Евразию.
Небосвод раскалывается надвое, и на нас обрушивается стена дождя.
За секунды мы становимся насквозь мокрые. Холодные струи стекают по лицу, заливают глаза, рубашка прилипает к телу. Дышать тяжело, словно сам воздух превратился в воду.
— Все в дом! — командует отец.
Перехватывает у матери маленькую Анаит, горбится над ней, чтобы защитить от дождя, и несется ко входу. Его фигура на фоне серого дня кажется монументальной, нерушимой.
Никто не спорит с отцом, ни у кого и привычки-то такой нет.
Все стартуют с места следом за ним, спешат в дом.
Инстинкт самосохранения сильнее любых разногласий.
Точнее сказать, спешат все, кроме Насти.
Вижу, как она делает шаг и спотыкается на ровном месте.
Что-то внутри меня в очередной раз за сегодня щелкает. Не раздумываю, бросаюсь к ней, подхватываю на руки и, не слушая удивленных охов, несу в дом.
Сколько это длится, не знаю.
Секунд пять-семь — пока я доношу ее до прихожей.
При этом на нас льет как из ведра.
Ее тело в моих руках — легкое и хрупкое, но живое, теплое даже сквозь мокрую одежду.
Безбожно кайфую, пока несу ее, аж в себя прийти не могу, когда приходит время поставить Настю на ноги в прихожей.
В груди просыпается что-то дикое, звериное. Хочется защищать ее, оберегать, не отпускать. Эти чувства прочно оккупируют мое тело, даже немного пугают своей силой.
— Все в гостиную! — снова командует отец.
Мы слушаемся, идем.
Ноги идут сами, как на автопилоте. В голове туман, перед глазами — только мокрые волосы Насти, прилипшие к шее и бледному лицу.
Отряхиваемся, стаскиваем мокрые куртки, просим домработницу принести полотенца. С нас ведь натурально льет прямо на паркет.
Родители тихо переговариваются, обсуждают безумие погоды, проклинают это ужасное утро, но я слышу их, будто сквозь вату в ушах.
Не могу оторвать взгляд от Насти.
К слову, она даже не пытается высушиться. Вертит головой, словно ищет кого-то.
А потом бежит к окну и кричит в приоткрытую на проветривание створку:
— Мама!
Ее голос надламывается, и этот звук отзывается болью где-то под ребрами. Только тут до всех доходит, что Анжела Марковна с нами не побежала.
Наоборот, залезла в свою белую весту и теперь, наплевав на непогоду, пытается уехать. Впрочем, небезуспешно.
Наблюдаю в окно, как ее машина визжит, когда она давит на газ и уматывает подальше от нашего дома.
— Мама… — кричит Настя надтреснутым голосом.
Становится больно от этого ее крика. Внутри просыпается щенячья жалость, охватывает меня всего.
Как можно бросить собственную дочь? Я не могу этого понять.
Делаю шаг
