Знахарь 2 - Павел Шимуро
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Вот почему пять из шести засохли. Вот почему шестой выживает — он ближе всех к скале, где влаги чуть больше.
Я достал нож и начал расчищать канавку. Грунт поддавался легко, камешки выковыривались кончиком лезвия.
— Дай руку.
Горт присел рядом, и мы работали вместе. Он выгребал мусор пальцами, я расширял канал ножом. Работа мелкая, кропотливая. Через десять минут желобок был чист от стены до грядки.
Вода не появилась мгновенно, но стена была влажной на ощупь: конденсат есть, просто его нужно направить.
— Каждый день, — сказал я, выпрямляясь. — Кто-то должен приходить и проверять канал. Если забьётся, то цветок умрёт.
Горт посмотрел на меня, на канавку, на чахлые побеги.
— Это тот цветок? Белые кисточки, который Наро выращивал?
— Он.
— И он от сердца?
Я не ответил. Прошёлся по площадке, осматривая мёртвые кусты. Стебли — полная труха. Но корни… Ковырнул землю у основания ближайшего остова. Корневой ком выдернулся легко — серый, ломкий. Понюхал — ничего, только запах сухой глины.
Второй куст, третий — то же самое.
Четвёртый был чуть иначе. Корень плотнее, темнее. Запах едва уловимый, но был.
[АНАЛИЗ: Сухой корень Тысячелистника. Активные соединения: следовые количества (11–14 % от живого корня). Хранение: сухое, тёмное место]
Не полноценное сырьё, но и не пустой каркас.
Я собрал все пять корневых комков в тряпку. Горт смотрел молча.
— Зачем мёртвые-то? Они ж сухие.
— Иногда в сухом остаётся что-то полезное.
Он не понял, но не стал спрашивать. Просто забрал тряпку из моих рук и засунул за пазуху.
Мы провели на Белых Камнях ещё минут двадцать. Я осмотрел каждый уголок площадки, запоминая: где скапливается влага, где свет падает ярче, где грунт плотнее. Наро выстраивал эту систему годами. Камни не просто лежали — они были уложены под определённым углом, чтобы направлять конденсат в канавку. Щели между ними засыпаны мелким гравием для дренажа. Перегной внесён слоями — видел разницу в цвете грунта на срезе.
Не травник, а какой-то инженер.
Живой куст получил последнюю порцию воды из фляги — немного, чтобы не залить ослабленные корни. Я утрамбовал землю вокруг стеблей, убрал сухие листья.
— Идём.
Горт кивнул. На обратном пути он шёл рядом, не забегая вперёд.
Обратный путь дался тяжелее.
Овраг казался глубже, чем в первый раз. Спуск — ещё куда ни шло, я цеплялся за корни, контролируя каждый шаг. Но подъём на другую сторону выжал остатки сил. Руки тряслись, колени подгибались. На середине склона пришлось остановиться, упереться лбом в шершавый корень и ждать, пока мир перестанет плыть.
Горт лез выше, но постоянно оглядывался. Когда я замирал, он замирал тоже.
На краю оврага я сел прямо на землю. Ноги гудели, грудина ныла тупой болью. Не эпизод, а просто усталость, но грань между ними становилась всё тоньше и тоньше.
— Вот, — Горт сунул мне флягу. — Попейте. Я у ручья набирал, чистая.
Вода была холодной, с привкусом железа. Сделал три глотка и вернул флягу.
— Спасибо.
Мальчишка кивнул. Тряпка с корнями по-прежнему торчала у него за пазухой, он даже не попытался отдать её мне.
Мы двинулись дальше. Тропа знакомая — камни Наро под ногами, запах сырой коры и мха. Свет менялся — кристаллы над головой постепенно приобретали привычный золотистый оттенок.
У Восточного пня нас ждал Варган.
Он стоял, прислонившись к стволу, и выглядел так, будто был здесь всегда. На плече у него палка с освежёванной тушкой Прыгуна. Мясо ещё влажно блестело.
Охотник посмотрел на меня, на Горта, на тряпку у мальчишки за пазухой, и на мои руки, перепачканные грунтом.
— Нашёл?
— Один куст. Еле живой.
Варган кивнул, помолчал. Потом сказал негромко, но отчётливо:
— Наро туда ходил каждые три дня, а последний год — каждый день. Я думал, рехнулся старик, по жаре таскается. А он, видать, знал.
— Знал что?
— Что без цветка не протянет.
Мы так и стояли друг напротив друга, сохраняя небольшую паузу молчания.
— Тварь, — сказал Варган. — Трёхпалая. Сместилась ближе.
— Насколько?
— С юга слышал шум вчера. Следы на мягком грунте двухдневной давности. Не атакует, но держится рядом.
Ручей по-прежнему закрыт. Юг у нас — красная зона. Север был относительно безопасен.
— На восток ходить можно?
— Пока да, но ежели тварь сдвинется ещё… — он не договорил — не нужно было.
Варган снял тушку с плеча. Достал нож, срезал заднюю ногу Прыгуна и протянул мне.
— Ешь нормально, лекарь. Ты мне живой нужен.
Я взял мясо — тяжёлое, ещё тёплое.
— Спасибо.
— Не за что. — Он закинул остаток тушки обратно на плечо. — Бран говорил, Алли шевелится — рукой, ногой. Это ты?
— Антидот.
— Угу.
Он постоял ещё секунду, глядя на меня, потом развернулся и пошёл к деревне. Через несколько шагов бросил через плечо:
— Горт. Матери передай — завтра зайду.
— Ага, — откликнулся мальчишка.
Мы смотрели, как охотник исчезает между стволами. Горт первым нарушил молчание:
— Варган редко кому мясо даёт, только своим.
— Своим?
— Ну, кого полезным считает. Батька говорил, Варган так устроен: ежели от человека польза есть — он его кормит. Ежели нет, то и не замечает вовсе.
Я посмотрел на ногу Прыгуна в своих руках. Мясо, калории, белок — то, чего не хватало последние дни.
— Идём, — сказал я. — Дел ещё много.
Дом встретил тишиной и запахом застоявшегося воздуха.
Положил мясо на стол, разжёг угли в очаге. Пока огонь разгорался, вышел к грядке.
Вечерний полив. Два кувшина, тонкой струйкой, по периметру. Бурые подушки Мха лежали неподвижно, как и вчера, как и позавчера. Но один кусок — третий слева, выглядел иначе — цвет чуть сдвинулся, из матово-бурого в чуть более насыщенный оттенок, с проблеском живого красноватого.
[АНАЛИЗ: Кровяной Мох. Статус: укоренение началось. Витальность грунта: 5.6 % (+0.2 %)]
Один из двенадцати.
Если выживет, через три-четыре недели можно будет снимать урожай с грядки. Первый собственный урожай, а не дикие запасы.
Я позволил себе секунду удовлетворения, потом вернулся в дом.
Мясо жарилось на углях, и запах заполнял хижину. Непривычный запах — горячий белок, не каша и не черствая лепёшка. В прошлой жизни я не замечал вкуса еды: столовая Первой городской, сэндвичи между операциями, кофе литрами. Здесь каждый кусок — настоящее событие.
Пока мясо готовилось, я разложил на столе тряпку с сухими корнями. Пять комков — серых, ломких.
Я повертел пятый корень в руках. Плотнее остальных, темнее. Запах у него едва уловимый, на грани восприятия.
