Старинные часы - Аделаида Александровна Котовщикова
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Вдруг в густой полутьме она заметила — каким-то боковым зрением, может быть, не столько увидела, сколько просто чувством уловила — шевеление над краем лесенки, вроде бы чью-то макушку… Она сунулась туда, двумя руками ухватила на ощупь — маленькие плечи оказались под ее вцепившимися пальцами, — дернула вверх… Да это Санька, Санька, господи! Это он лез снизу, карабкался по шатучей, косовато висящей лесенке!
Только Даша успела вцепиться в цыплячьи плечики, как в ту же секунду эшелон тронулся. Втаскивала Даша сына уже на ходу поезда, вдобавок сразу разогнавшегося с необычной скоростью.
Темнота заволокла Дашины глаза не от наступающей ночи, а от дурноты. Притиснув к себе Саньку, она шаталась. Холод змеей заполз в Дашино сердце и там ощутимо шевелился, хвостом двигал. Ведь еще секунда — и он, маленький, остался бы в голой степи, в чистом поле, совсем один. Он побежал бы за поездом. И бежал бы, бежал бы с плачем… А если б успел схватиться за ступеньку и она бы выскользнула, сырая от вечерней росы, из его маленькой руки, и — под колеса бы затянуло…
Зажгли две «летучие мыши», что были в вагоне, метались тени по стенкам. Вокруг Даши суетились, охали и ахали. Кто-то гладил ее по голове, чья-то рука подсунула к губам кружку с чаем, с другой стороны маячил перед ней кем-то протянутый соленый огурец.
Опомнившись, Даша пробормотала:
— Я же тебя просила: смотри за ним! Он вертушка, ты знаешь!
Верочка стояла опустив голову.
…Сбылись ее сны. Под ногами тротуар Ленинграда. Даша опустилась на пыльный поребрик — сколько раз виделось такое в мечтах! — посидела каплюшечку времени, прикрыв глаза. Потом поднялась, строго наказала детям сидеть возле тощих мешков с вещами, никуда не отходить. На товарной станции, высадив из вагонов, им велели ждать, разрешив часа полтора походить вблизи, поразмяться.
С зажатыми в руке рейсовыми хлебными карточками Даша вышла на Старо-Невский, испытывая успокоенность, поразительную душевную легкость: она дома!
Булочная на углу Харьковской улицы. Даша вошла почти благоговейно, огляделась. Как чисто здесь, как прекрасно! Получила хлеб по карточкам, не спеша — каждый шаг удовольствие — вернулась к детям, отрезала им по ломтю. Сама ела, отламывая маленькие кусочки. До чего же вкусный хлеб! Не блокадный, наполовину с опилками, не деревянный, нет, нет. Город мой любимый, что ты вынес, и при нас, и уже без нас, пока выстоял, доборолся, дострадался до такого вот вкуснейшего хлеба!
На заводском дворе, куда привез их грузовик, столпились рабочие. Смотрели с веселым недоумением:
— Это что же за цыгане такие к нам пожаловали?
Вид у них, должно быть, и правда был, как у самых бродячих цыган: грязные, обтрепанные, обветренные, загорелые. На Алтае — все больше в поле; в ожидании эшелона — на дворовых работах; пока стоял эшелон, на кострах готовили наскоро картошку, какое-нибудь варево.
Им помогали стаскивать узлы, ссаживать ребят. Маленьких работницы тут же похватали в объятия:
— Будешь на моем станочке работать, а? А этот-то пузырь, как есть пузырь! Мы уж и забыли, что такие бывают.
С подростками беседовали по-серьезному:
— Получишь специальность что надо! Научим!
Дня три дети бегали между неподвижными станками, осмелев, играли в прятки и в догонялки.
Приземистый сивоусый мастер, едва не наступив на подвернувшегося под ноги сорванца, от неожиданности пускал, случалось, крепкое слово и смущенна вскидывал на лоб очки:
— Извиняюсь, конечно, приезжие мадамочки. А и чей же это шкет меня с катушек сбивает? За целостность данного мальца, право слово, не ручаюсь!
Несмотря на извинения, вид у старика был сердитый. На самом-то деле был этот Никанор Силыч редкой доброты и сердечности человек. Но тогда Даша еще этого не знала и опасалась, как бы он не отколотил не в меру шустрого Саньку.
Житье в цеху было сугубо временным. Вскоре вновь привезенную рабсилу поселили в клубе, двадцать восемь человек в одной комнате.
Пока не притерлись друг к дружке, мелких дрязг, стычек, раздоров было не обобраться. И неудивительно. У каждой свои беды-заботы, и характер у каждой свой, часто — с фокусами. Соберутся вечером после работы, притащив малых, из детсада, и все есть хотят — шум стоит, как на базаре. Всяк о своих делах, и всё вслух, да в сердцах. Тут не до сдержанности, если устал как собака, под дождем вымок, изгрязнился с головы до пят. Работа была тяжелая: цехи от грязи очищали, мусор лежалый, ржавый выволакивали, станки втаскивали, устанавливали.
— Ох, знала бы я, что такелажницей работать придется, — стягивая резиновые сапоги, сетовала усталая женщина. — Все крылышки разломило!
Рядом, не умеряя голоса, пожилая наставляла молодую:
— А ты поосторожнее, поосторожнее! Может, он верхоплавка какая и ранение пустяковое, живо на фронт возвернется, только его и видели! А уж ты растаяла, надеесся…
— Я свою комнату отсужу, как пить дать! — слышалось в другом углу. — Врут, что из разбомбленного дома, которые заняли. А все жильцы говорят…
— Нашей сестре мозги затемнить — дело секундное. Тем более, натерпевшись мы, наскучавшись.
Перекрывая рев ребятишек, наполучавших шлепков от усталых, раздраженных матерей, и толчею разговорную, взвился голос Марии, певуньи, а подчас и лихой матершинницы:
— И зачем я уехала? Сейчас бы, во поле наработавшись, наелась бы я шанежек, молочка бы топленого напилась вдосталь! Верно мне моя хозяйка говорила, добреющая старуха: «Не торопись, Мария, не ехай! Ты ж у меня живешь в тепле, в светле. Как свинья в апельсине».
Последняя фраза была столь неожиданна, что Даша громко рассмеялась. Марии бы обидеться, а она, рослая, увесистая, обняла Дашу за плечи, прильнула, чуть ее не повалив в дружеском порыве:
— Хоть бы ты мне, Даш, объяснила, чего второй фронт еле ворочается, а?
— Об этом ты лучше у нашего военспеца спроси, — улыбнулась Даша. — Или на докладе по международному положению. Я-то чего знаю?
— Не скажи, ты у нас умная!
К большому удивлению Даши, многие в разношерстном их общежитии считали ее очень умной. Потом догадалась: образование с умом путают.
По мелочам женщины ссорились частенько. И с комендантшей вздорили:
— Почему титан не работает? Где кипятку взять? Сушильню какую-нибудь приспособь! Одежа за ночь не просыхает.
А у той, рыхлой, неповоротливой толстухи, своя главная забота:
— Мужики чтоб сюда ни ногой! Живо участкового вызову. И не собачьтесь вы, товарищи женщины, у вас детишки. Чему научатся?
Вообще-то комендантшу любили, особенно за ласковость к
