Что происходит с миром? - Артём Плетенчук

В момент, когда эта картинка казалась особенно естественной, родились мнения о «конце истории» в контексте конца больших исторических альтернатив и окончательной победе глобального рынка. Казалось, что большие войны между крупными державами становятся маловероятны: слишком много взаимной торговли, слишком тесно переплетены цепочки, слишком дорого разрушать чужую инфраструктуру, когда на ней стоят собственные интересы. Чем плотнее переплетены поставки, тем меньше смысл подрывать чужие порты и банки: удар всё равно прилетит по своим балансам. Мир одной кассы выглядел, если не финальным состоянием, то, по крайней мере, каркасом «надолго».

А потом в этом зале стал слышен треск. Снаружи всё ещё ходили контейнеры Maersk и MSC, банки исправно обменивались сообщениями через SWIFT, логотипы Visa и Mastercard по-прежнему висели на дверях. Но обычные сбои перестали быть обычными. То, что раньше проходило как локальная накладка, стало запускать цепные реакции. Одна задержка — и вместо небольшой дырки в графике появляется лавина срывов в разных частях карты. Как это происходило? Сейчас увидите, но важно держать в голове правильный порядок: сначала устала и расшаталась система управления глобальным залом, и только потом появился язык про «деглобализацию» и конец глобального мира. Не наоборот.

Логистика, которая долго продавалась как витрина рациональности, показала обратную сторону. Концепция «just-in-time»53 обещала победу математики над хаосом: заводы выносили туда, где дешевле, комплектующие заказывали у победителей глобальных тендеров, запасы на складах резали до минимума. В отчётах всё выглядело идеально: оборачиваемость растёт, замороженного капитала почти нет, маржа улучшается. На деле мир лишился подушки безопасности. Цепочки тянули всё дальше: электроника — через Китай и Юго-Восточную Азию, автокомпоненты — через Европу и Мексику, лекарства — через Индию и ту же Китайскую Народную Республику.

Любая задержка в одном звене начинала отдавать эхом по всей сети. Пока контейнеры ходили по расписанию, конструкция казалась эталоном эффективности. В момент, когда контейнеровоз Evergreen встал поперёк Суэцкого канала, стало видно, насколько система хрупка: один застрявший корабль — и срывы поставок у автозаводов в Германии, у ритейлеров в США, у производителей сырья в Азии. Это был не «чёрный лебедь», а демонстрация того, что происходит с архитектурой без гибкости и запаса прочности.

Финансовый слой жил в такой же уверенности, что фундамент не подведёт. Годами ключевые ставки в США, Европе и Японии держались почти на нуле. Деньги для крупных игроков стоили дёшево, риск — тоже. На уровне совета директоров это выглядело примерно так: на экране — график дешёвого заимствования, под ним — список проектов. Вынести производство из США в Китай, из Германии в Восточную Европу, вложиться в новые мощности в Юго-Восточной Азии. Окупится не завтра, зато «встраиваемся в глобальную цепочку». Банки вроде HSBC, JPMorgan, Deutsche Bank спокойно кредитовали эту модель, исходя из простого негласного предположения: глобальный зал никуда не денется, правила резко не изменятся, инфраструктуру никто специально ломать не станет.

Стимулы ложились по этой логике. Топ-менеджеры получали бонусы за рост оборота и сокращение издержек, а не за запас прочности цепочек. На совещаниях спрашивали: «На сколько процентов подняли маржу? Как изменились складские запасы?» — но почти никогда: «Что будет, если одна из опорных стран или крупных производственных площадок выпадет из игры?» Политики в Вашингтоне, Брюсселе, Пекине жили в ритме выборов и пятилеток: главное — показать рост сейчас, а не думать, выдержит ли конструкция ещё одно десятилетие напряжения. Пока деньги оставались дешёвыми, просчёты маскировались: старые долги закапывались в новые, запускались программы поддержки, менялись условия кредитов. Но как только Федеральная резервная система54 развернула курс и начала резко поднимать ставку, многое, что при нулевых процентах выглядело блестящей оптимизацией, превратилось в обузу. Длинный путь контейнера из Шанхая в Лос-Анджелес внезапно стал не экономией, а штрафом за медлительность и зависимость.

Ещё одна трещина прошла по линии доверия к нейтральности самой архитектуры. Институты, которые задумывались как амортизаторы, всё чаще использовали как рычаги давления. Санкции против Ирана, а затем против России показали: доступ к долларовой системе и к SWIFT можно перекрывать не только отдельным банкам, но и целым отраслям. История с Huawei, оказавшейся под жёсткими ограничениями на доступ к американским чипам и софту, высветила ещё один слой: глобальная электроника держится на решениях нескольких регуляторов и на оборудовании пары компаний. Без лицензий США и без станков ASML никакой «естественной взаимозависимости» нет — есть цепочка, которую можно в любой момент разорвать. То, что годами воспринималось как технический фон, вдруг оказалось оружием.

В этих условиях точки управления потоками перестали быть невидимыми. Там, где раньше работал почти автоматический светофор, реагирующий на экономические сигналы, появился ручной переключатель. Крупные банки и платёжные системы начинают перечёркивать целые географии: с этими странами мы больше не работаем, с этими отраслями — только через дополнительные фильтры. Логистические хабы в Европе, Сингапуре, на Ближнем Востоке обсуждают не только загрузку терминалов, но и то, какие суда и грузы вообще стоит обслуживать, чтобы не попасть под очередной пакет ограничений. Технологические компании из США и Китая оказываются между противоречивыми требованиями разных регуляторов. Одни требуют «обрубить» часть мира от сервисов и поставок, другие — сохранить доступ любой ценой, третьи в ответ строят параллельные системы, чтобы не зависеть ни от кого.

Если смотреть на мир с учётом вышеописанных процессов, картина перестаёт быть набором странных кризисов. Поздняя глобализация задумывалась как страховка от больших войн: чем плотнее переплетены цепочки, тем меньше смысл рушить чужие заводы, порты и банки — на них завязаны свои же интересы. Но реальные стимулы развернули эту идею иначе. Цепочки растянули до предела, «лишние» запасы вычеркнули, всю конструкцию посадили на дешёвые деньги, ключевую инфраструктуру сделали частью санкций и ответных мер. В такой конфигурации любой удар — эпидемия, застрявший в канале контейнеровоз, разворот денежной политики или политический конфликт — перестаёт быть локальным и начинает гулять по всему залу. Связность, которая должна была гарантировать устойчивость, шаг за шагом превратилась в источник хрупкости.

На этом фоне и возникает то, что сегодня называют деглобализацией. Не как лозунг «отменяем глобальный мир», а как аварийный режим перегретой системы. Страны и корпорации почти синхронно начинают делать одно и то же. Укорачивают цепочки. Возвращают критически важные производства ближе к себе или к узкому кругу надёжных партнёров. Делят контрагентов на «своих» и «сомнительных». Ставят на пути потоков новые фильтры и уровни контроля, жертвуя частью эффективности ради ощущения, что систему всё ещё можно удержать. С точки зрения старой учебной логики мир становится менее оптимальным, но для тех, кто управляет потоками, он кажется чуть более послушным.

Снизу всё это ощущается как странная последовательность мелких ограничений. Очередной товар исчезает с полки «из-за проблем с поставками». Очередной международный сервис закрывается «в связи с изменением условий работы в регионе». Очередной платёж застревает «на дополнительной проверке». Но в масштабе нескольких лет вырисовывается другая картина. Мир больше не предлагает по умолчанию модель одного зала, открытого всем, кто умеет к нему подключиться. Он действует как набор коридоров, у каждого — свои условия, свои держатели ключей и своя цена ошибки.

Из этой главы стоит вынести две идеи. Первая: старый мир одной кассы не был естественным фоном, он был сложной конструкцией с договором и пределами прочности — и к своим пределам он уже пришёл. Вторая: деглобализация — это не прихоть и не чистая катастрофа, а способ уставшей системы уменьшить масштаб и вернуть управляемость, разрезав общий зал на коридоры и клубы. Всё, что будет происходить дальше, — с деньгами, энергией, элитами и фазовым переходом, — будет разворачиваться уже в этой новой геометрии. И чем раньше её увидеть, тем меньше шансов воспринимать все последующие события как хаос, пришедший «из ниоткуда».

Что кардинально меняется для элит?

Когда говорят «элиты», в голове почти автоматически включается сцена из политического триллера. Полумрак, тяжёлый