Что происходит с миром? - Артём Плетенчук

Этот мир закончился без объявления, без толп с вилами под окнами и революционных манифестов. Сначала в повседневной речи наверху закрепились новые слова: «санкции», «ограничения», «риски комплаенса». Потом — списки персональных запретов, заморозка активов, внезапные письма от банков-партнёров, странные повороты маршрутов самолётов и денег. В какой-то момент люди, привыкшие чувствовать себя хозяевами большого зала, обнаружили, что вместо одного пространства у них набор коридоров: юрисдикции, блоки, технические стандарты и платформы, каждая со своими замками и правилами.

Старый верхний этаж ещё сохраняет вывеску — те же должности, те же протоколы, те же привычные ритуалы. Но сама архитектура уже другая: часть решений принимается не в кабинетах, а в серверных и на совещаниях платформ, часть правил спускается извне через чужие регламенты и чужие риски. Корочки и статусы постепенно теряют свою волшебную силу, а уверенность «не раскачивай лодку и всё будет хорошо» сменяется более честным ощущением: «лодку качает сама вода».

В моменты кризиса бизнес старается сохранить активы и снизить уязвимость. Начинаются поиски «тихих гаваней» — где держать деньги, где оформлять собственность, через какие банки и юрисдикции проводить операции, как перестроить личные и корпоративные связи так, чтобы завтра не оказаться выключенным одним письмом или новым регламентом. Со стороны кажется: «Олигархи прячут миллиарды по офшорам», «наворовали — теперь вывозят, пока не отобрали», «бабки есть, проблем нет». Но дело уже не только в том, чтобы спрятать, а в том, чтобы вообще остаться в системе. Если ты сам не определяешь, где твой дом и под каким флагом ты живёшь, это начинают определять за тебя.

И всё же многие наверху по инерции держатся за старую логику: деньги есть, связи есть, значит, и власть должна сохраняться. Для поколения, которое формировалось в 1990-е и 2000-е, формула «ресурсы = власть» была не теорией, а прожитой практикой. В двухтысячные картинка казалась прозрачной: если у тебя крупный капитал, свой телеканал, своя газета, доступ к чиновникам и силовикам — ты наверху. Ты можешь покупать предприятия, влиять на законы, договариваться о слияниях, двигать людей по должностям. В этом мире власть была как плотный, тяжёлый костюм: может, неудобный, но понятный и привычный. Войти в правильный круг и не мешать — этого, как казалось, хватало, чтобы десятилетиями оставаться «на этаже».

Сейчас тот же набор атрибутов перестаёт гарантировать контроль. Можно иметь канал, бизнес, партию, банк — и одновременно обнаружить, что картинку в головах людей рисуют «блогеры со смартфонами» и безымянные каналы, которых никто толком не контролирует. Можно штамповать законы о платформах — и каждый раз опаздывать на два-три витка, потому что интерфейсы, схемы работы и привычки аудитории уже успели поменяться. Можно владеть заводами и недвижимостью по всему миру — и при этом жить с пониманием, что один новый список в чужом министерстве или один жёсткий рапорт комплаенс-службы способен за одно утро превратить часть собственных активов в чужой залог или замороженную строчку в реестре. Раньше достаточно было один раз войти в клуб и не делать глупостей. Теперь приходится каждый день подтверждать свою принадлежность скоростью решений и умением работать с потоками информации, а не только размером активов.

Происходит важный ключевой сдвиг: элиты утрачивают скорость. Они продолжают действовать в темпе 2010 года — через поправки, согласования, комитеты — в мире, который меняется в темпе 2025-го. Пока документ обходит все круги утверждений, сама проблема успевает дважды сменить форму и площадку. «Верхний этаж» всё больше живёт в режиме догоняющего. Снизу это по привычке принимают за хитрый многоходовый план, наверху это ощущается как бесконечное тушение пожаров, которые вспыхивают в местах, которых на старой карте вообще не было. И чем сильнее разрыв между темпом мира и темпом решений наверху, тем более нервной и хаотичной становится сама элита. Ресурсы по-прежнему наверху, но реальная власть шаг за шагом утекает туда, где есть скорость, интерфейсы и прямой доступ к живым потокам внимания.

Новые игроки на старом поле

Если посмотреть на все эти сцены с высоты глобальных процессов, можно заметить явный сдвиг власти. Старый верхний слой по-прежнему держит в руках то, что можно потрогать и занести в реестр: деньги, земли, здания, пакеты акций, подписи под законами. Но всё хуже держит в руках сам поток — внимание, информацию, ежедневные решения людей. Формально ресурсы наверху, но реальность людей всё чаще течёт мимо этих кабинетов: через смартфоны, приложения, ленты, сервисы, которые этому слою уже не подчиняются. Ресурсы остаются, а способность управлять потоком уходит в другие точки.

Самое болезненное для элит в том, что меняется не только отношение к ним, но и сам маршрут вверх. Раньше, чтобы подняться, были понятные коридоры: хороший вуз → стажировка в крупной компании → место в аппарате, в госкорпорации или у крупного бизнесмена → затем уже совет директоров, комитет, министерский этаж. На каждом этапе нужно было кому-то чем-то платить — лояльностью, компроматом на себя, долей, молчанием.

Между человеком и его местом в системе стояла цепочка деканов, шефов, кураторов, членов советов, через которых можно было фильтровать и продвигать своих. Сейчас всё чаще появляется возможность идти мимо этих коридоров — напрямую через экран. На маршруте от пальца до кнопки стало меньше старых начальников и больше кода, приложений и алгоритмов, которые решают, увидят ли тебя люди вообще и какие варианты действия у них будут перед глазами.

И вот здесь на старом поле появляются новые фигуры. Люди и команды, которые проектируют интерфейсы, настраивают ленты, управляют алгоритмами рекомендаций, обучают модели, придумывают, какие опции будут в приложении, а каких просто не будет. Они могут не владеть заводами и телеканалами, их фамилии редко мелькают в официальных списках, но именно через их решения, выраженные в архитектуре, проходит каждый жест, каждый свайп, каждое «согласен / не согласен» миллионов людей.

В этом разделе мы условно назовём их «новыми игроками на старом поле». Традиционные элиты продолжают держать печати и здания, но ворота доступа — к вниманию, к деньгам, к сервисам, к самим возможным траекториям — всё чаще строят уже другие люди.

Во всех этих новых маршрутах повторяется одно и то же: человек сталкивается не с институтом, а с интерфейсом. Не с «государством», а с сайтом или приложением. Не с «банком», а с формой перевода. Не с «мировой экономикой», а с маленьким экраном, где либо есть, либо нет видимой кнопки «вывести средства», «подать заявку», «обжаловать решение». Формально институты остаются теми же, но практическая власть уезжает из прямых указаний в архитектуру кнопок, форм, подсказок и фильтров.

Где-то наверху это начинают чувствовать. Там, где ещё десять лет назад видели в IT, платёжных системах и платформах обслуживающий сервис, всё чаще видят конкурента за управление. Не того, кто «помогает вести бизнес» или «поддерживает государственные услуги», а того, кто перехватывает у них главное — право решать, какой выбор может быть у человека, куда он сможет пройти и какие опции вообще существуют.

— Вы мне за один день снесли выручку, от наводнения ущерба было меньше, — говорит владелец сети и швыряет на стол папку. — Весь месяц работали, одним вашим «фестивалем скидок» всё в минус.

Комната выглядит скромно: флаг в углу, экран на стене, чайник на тумбе. «Штаб при губернаторе». С одного края стола — владелец торгового холдинга, седой, в дорогом пиджаке. Напротив — региональный директор международного маркетплейса с юристом. Посередине — замминистра экономики.

Папка раскрывается, сверху — графики.

— Это что? — спрашивает замминистра.

— Это наша «чёрная пятница», — усмехается владелец холдинга. — Смотрите: вот обычная выручка по технике. Вот день до их «глобального сейла». А вот — сам день акции. Видите провал? Людей в зале полно, на парковке машин — как на концерт. А продаж нет. Они ходят, фоткают ценники и заказывают у них же, там же с телефона. Прямо из моего магазина.

Региональный директор маркетплейса открывает свой ноутбук:

— А это наш оборот по региону в тот же день, — спокойно говорит он. — Плюс тридцать процентов у малого бизнеса. Ваши же поставщики, мелкие продавцы, у которых на вашу полку шансов нет. Мы их поднимаем