Человек на минбаре. Образ мусульманского лидера в татарской и турецкой литературах (конец ХIХ – первая треть ХХ в.) - Альфина Тагировна Сибгатуллина

и традиции отцов и дедов, верить всему, что скажут Ашари и Матуриди и не отступать от этого ни на йоту, не высказывать ни одного суждения, противоречащего их словам, не произносить и даже не думать о том, что не подтверждено временем и традицией.

Вышеизложенное определяет суть мусульманства и истинной религии. Тот, кто живет по этому основному закону, встретит Аллаха со здоровым сердцем, тот же, кто отойдет от этого закона в любом из пунктов, будет мучиться в аду, потому что этот человек по своим деяниям будет причислен к многобожникам и вероотступникам, атеистам и еретикам.

Наши слова о современных мусульманах не выдумки и не слова, сказанные просто так. Это подтверждают написанные ими книги, изданные фетвы и положения, их поступки, слова и мировоззрение являются основанием для перечисленных требований.

Внешние атрибуты кадимиста, встречающиеся в творчестве татарских писателей ХIХ – ХХ вв., находят отражение в портретных характеристиках представителей старых медресе, ишанов и мулл:

[Ахметша хазрат] верил, что мусульманство означает следующее – сбрить усы, наголо обрить голову, носить каляпуш и в хорошем чапане ходить в мечеть (Ф. Карими. «Учеба Джихангир-махдума в сельской школе»).

Через некоторое время показался человек, поднимавшийся на пароход; на нем были большая чалма и полосатый бикасап (длинное одеяние – А.С.) с длинными рукавами, за ним следовал другой, с маленькой шапкой «бурек» на голове, с черным казаки, с которого свисала цепочка часов… На палубу выбежали несколько человек в чалме, белой шапке, чапане, длинном «джиляне» (Ф. Карими. «Шакирд и студент»).

Джиханша завидовал тому, что хальфы в медресе носили на шее серебряные цепочки для карманных часов, тюбетейку набекрень, подправляли усы; как они, собрав перед собой шакирдов, учили их, отправлялись в мечеть или в меджлис в длинном джи-ляне и белой чалме, скрипучих ичигах с калошами, шакирды приветствовали их стоя…, как ходили на муназара (диспуты – А.С.) в другие медресе (З. Хади. «Джиханша хазрат»).

Зайнулла хаджи был «богобоязненным» мюридом, принявшим учение у четырех ишанов. Был «религиозным» человеком, который пропускал намаз лишь во время ярмарки и находясь в пути. Был купцом-суфием, остерегавшийся носить всякие пальто и другие сомнительные вещи, которые появились после сахабов, поэтому носил брюки с короткими штанинами (К. Тинчурин. «Черные дни»).

Аналогичные примеры встречаются в стихотворениях Г. Тукая, пьесах Г. Камала, рассказах Ф. Амирхана и др. классиков татарской литературы. Зачастую это экспозиционный портрет, основанный на подробном перечислении деталей одежды. Неизбежным атрибутом внешнего облика кадимистов является среднеазиатский (бухарский) тип одежды: чалма (преимущественно белого, зеленого, серого цветов), чапан (стеганый халат, надеваемый поверх одежды), ичиги с галошами, отсутствие усов и волос на голове, но возможна борода (как принято называть у татар – «козья» (кәҗә сакалы)). Часто духовный деятель является выпускником бухарского медресе, где якобы учился у известных шейхов: “Бохар йөргән, мәшәихләр күргән” (Г. Исхаки).

Дополнительными штрихами к портрету кадимиста нередко становится такая деталь, как ношение карманных часов с цепочкой на шее. Писатели подчеркивают такую черту, как строгое соблюдение мусульманских ритуалов: совершение пятикратного намаза и посещение мечети, постоянное ношение четок в руках. Следующий атрибут: связь с суфизмом, литературный персонаж или сам является муллой и ишаном одновременно, или адептом местного ишан-хазрата. Важную роль играет речевая характеристика героя: речь такого деятеля заметно насыщена арабизмами или заученными фразами из молитв, типа баракалла, фаразан. Распространенная форма обращения к ним: хазрат и такъсир. Ключевым словом в их речи является шариат.

Характер представителя старометодного медресе наиболее ярко проявляется во время муназара – своеобразного диспута между шакирдами разных медресе или улемов по различным религиозным или околорелигиозным темам, как-то: допустимость или недопустимость использования в речи иноязычных слов, обучения светским «ненужным» дисциплинам, чтения романов, посещения театров и концертов, где татарские артисты «издеваются над своей нацией», и за это еще отбирают последние копейки у зрителей; ношения твердых воротников и бостонов (палок), костюмов, пальто, ботинок, волос, бороды и усов, которые бреют один раз в две недели, обучения девочек в школе, содержания еврейских гувернанток, обучающих девушек игре на пианино или иностранным языкам, увлечения граммофоном, посещения замужними женщинами общественных мест, таких как вокзалы, порты, рынки. Порой эти диспуты превращались в обыкновенную пустую болтовню, где побеждал тот, кто перекричит всех или «задавит авторитетом». В романе «Мухаджиры» М. Галяу, например, описывает «умную» беседу-диспут мулл во время междлиса: сперва гости рассуждают о том, когда нужно брать в рот соль: до или после еды, можно ли вообще не брать и т. д. Участники диспута, разделившись на три группы, называли друг друга «безбожниками», атеистами, дураками и глупцами, при этом каждая группа для подкрепления своей точки зрения приводила аяты и хадисы, ссылалась на имена великих ученых и названия известных книг. При всем этом проблема оставалась неразрешенной, и спор переходил на другую «животрепещущую» тему, но эти группы были сходились в одном: во всех бедах и проблемах виноваты «джадиды».

Кадимисты изображаются писателями как люди, не приемлющие музыку, живопись, театр, светские праздники (сабантуй, джыен), русскость, чтение газет и европейских романов. Часто их представляют многоженцами: обычно они имеют двух жен, что считалось показателем достатка. К данному портрету добавляются жадность, слабость к деньгам и женщинам (они преследуют со своими ухаживаниями молодую прислугу, посещают «трактиры», тайно употребляют пиво или вино):

[Зайнулла хаджи] был очень добрым и сердечным верующим: после выпивки сомнительного пива аж 24 бутылок бил до иступления своих слуг и прислугу, но при этом без «бисмилля» не ударял розгой и лошадь. Был опытным спекулянтом и эксплуататором: капитал в семь тысяч, унаследованный от отца, довел до девятисот тысяч, благодаря лишь собственному «усердию», что выражалось в урезании жалованья приказчиков, в хитрости «обучения делу» сильных ребят, вынужденных из-за голода искать заработок, в умении заставить служить их по 5–6 лет бесплатно (К. Тинчурин. «Черные дни»).

Кадимистов отличает и такая черта, как активное неприятие нового:

Недалеко от нас [в одной деревне] мулла велел вынести из мечети керосиновые лампы, считая неправильным зажигать их, ибо в книгах не написано и неизвестно, из жира какого животного и кем выведена смесь для зажигания (Р. Фахретдин. «Асма, или Деяние и наказание»). Другой мулла говорил: «Считается противным по шариату писать на доске грифелем и затем стирать написанное» (Р. Фахретдин. «Асма, или Деяние и наказание»).

Писатели обращают внимание на то, что кадимистам присущ страх потерять указ, преступить царский закон.

Итак, изображая кадимистов, писатели выделяют те особенности социальной психологии, которые позволяют говорить о типе. В