Невеста проклятого герцога - Эва Морей

что именно ты - истинная Рейва. А платья… — Она вздохнула. — Пусть хоть кому-то достанется шанс сверкнуть вместо того, чтобы скучать в шкафу.

Мы поднимаемся в её покои. Марена открывает правый отсек гардероба и меня ослепляет блеск драгоценных камней, шелка и атласа. Казалось, там хранили не платья, а персональный запас радуги.

— Какая красота! Но… — я резко сбиваюсь. — Я думала… одно. Ну два. Максимум.

— Пятнадцать, — с гордостью сообщает Марена, поглаживая алое платье с драгоценным шлейфом. Она поворачивается ко мне, и в её глазах вспыхивает пугающая смесь материнской любви и охотничьего азарта.— И ты померяешь. Их. Все.

Я внутренне застонала, но наружу выходит что-то похожее на улыбку.

— Прекрасно. Просто… сказочно.

Мы позвали Лину. Через пять минут в комнату, будто на запах развлечения, просочились Рейв и Лисандр.

Рейв заявил, что ему «жизненно необходимо наблюдать», чтобы подобрать костюм под цвет моего платья. На самом деле, я подозреваю, он решил проследить чтобы я не сбежала. Лисандр честно сказал, что «такое нельзя пропускать», и развалился на диване в позе опытного критика высокой моды. Марена сдержанно бурчала и делала вид, что их присутствие – стихийное бедствие, которое нужно просто переждать.

Первое платье называлось «Нежный закат». Оно было огромным. Если бы меня сейчас уронили с башни, я бы, вероятно, мягко приземлилась на собственные оборки.

— Я выгляжу как торт. — пробурчала я, выплывая из-за ширмы.

— Очень красивый торт, — замечает Рейв.

— Как мой любимый с безе! — мечтательно говорит Лисандр.

Марена выдыхает сквозь зубы:

— Мужчин к платьям подпускать нельзя. Что за гастрономические ассоциации. Весь азарт убивают! Меняем.

Платье номер семь стоило бы назвать «Ночная ведьма». Готическое. Чёрное. С переливами по всему подолу. Я выгляжу как тёмная фея, съевшая хоровод эльфов и не раскаивающаяся.

— Это… слишком… — я пытаюсь подобрать слова.

— Сексуально, — бормочет Рейв.

У потолка вспыхивает золотой язычок пламени.

— Мама, что значит „сексуально“? —Лисандр твердо решил вступить на тропу взрослой жизни пораньше и заранее узнать все тонкости этого пути.

— Значит эффектно. Очень эффектно, — отрезает Марена. — Следующее!

Десятое платье порвалось на мне, когда я попыталась вдохнуть.

— Это знак, — шепчу с трагической уверенностью.

— Да, знак того, что модистка экономила на ткани, — соглашается Марена. — Снимай.

И вот, когда я почти смирилась с тем, что пойду на бал в одеяле, Марена достала платье, висевшее сбоку, под прозрачным чехлом. Оно было другим. Совсем другим.

— Почему мы не начали с него? — подозрительно спрашиваю я.

— Потому что настоящее платье всегда приходит последним, — таинственно отвечает Марена. — Иначе где драматургия?

Итак, пятнадцатое платье. Оно было глубокого сапфирового цвета, как ночное небо перед рассветом. Шелк переливается от серебристого к тёмно-синему. Лиф будто создан, чтобы подчеркивать фигуру, но не делать из нее витрину. Тонкие нити вышивки пробегают по ткани, как легкая паутина света. Я надела его и замерла. Это было… мое. Чувствовалось так, словно платье сидит не просто идеально: оно угадывает дыхание, настроение, шаг. Я вышла из-за ширмы.

Марена улыбалась. Лина прикрыла рот ладонью. Лисандр впервые за всё время не сказал ни единого комментария – только хлопнул глазами. А Рейв… Он поднимается так резко, словно кто-то дернул за ниточку. Радужка его глаз полыхает золотым.

— Элира… — его голос сел. — Ты…

По рукам явственно побежали золотистые искорки.

— Кажется, подошло, — тихо говорю я.

— Куда подошло? — переспрашивает Лисандр.

— Платье, Лисандр, платье. — с умилением отвечает Марена, разглядывая нас с Рейвом.

А мрачный красавчик просто смотрит на меня. Смотрит так, как будто бал уже случился, весь мир может подождать, а я – единственное, что имеет значение. И в этот момент я впервые чувствую не просто ответственность или желание соответствовать. Я чувствую, что красива. Я будто вижу себя его глазами. На секунду мне становится страшно от собственной ранимости. И невероятно спокойно от того, что её разделяют. Я не могу сдержать широкой улыбки.

Ни смотря на невероятную красоту платья, оно все-таки нуждалось в подшиве. Как выяснилось Ханна – главная горничная, была дочерью портного, так что помнит какие-то вещи с детства. Мы с Мареной отыскали ее и она любезно согласилась прервать свою кофейную паузу ради нас. Не знаю с кем ей было грустнее расставаться: с кофе или Брандом.

Зато горячим напитком заинтересовалась Марена, оказывается она еще не успела его попробовать. Так что наша троица стала двоицей. Марена клятвенно пообещала прибежать в комнату Ханны как только отведает вкус латте. Однако подшив платья быстро перешел в странное русло. В какой-то момент Ханна приняла важный вид и начала вещать:

— Госпожа Элира… благодаря вашему кофею в моей жизни появилось такое светлое, яркое и… великое чувство.

Она мечтательно закатывает глаза в потолок, и я невольно сглатываю, опасаясь уточнений. Но Ханна лишь кашлянула и продолжила:

— В общем, я хочу вас отблагодарить. Мало кто знает… — ее вид становится еще значительнее, хотя казалось, что дальше уже некуда. — В юности я служила горничной в королевском дворце. И кое-что знаю о манерах. Хочу вам помочь.

— Ээээ — я даже слегка теряюсь, об этой части я совсем не подумала — отличая идея, Ханна. Наверное.

Ханна радостно всплеснула руками и вытащила из-под матраса своей кровати книгу толщиной с кирпич, которую воодушевленно бухнула мне на руки. Клянусь, эта книга тянула меня к земле похлеще радикулита, но я устояла. Название гласило: «Устав Благонравия и Безупречного Поведения для Дам и Девиц, с Приложением о Дозволенных Темах Беседы».

— Ох… — простонала я.

Ханна хлопает ладонью по книге. Чем снова испытывает мое право называться «человек прямоходящий». Или прямостоящий в моем случае.

— Итак! Первое. На балу вы должны двигаться так, будто не касаетесь пола.

— То есть… летать? — нервно уточняю.

— Не умничайте. Второе. Нельзя широко улыбаться. — продолжает Ханна. Видимо решив пробежаться по краткому содержанию книги.

— Почему? — пропыхтела я, осматриваясь и думая куда деть эту двадцати килограммовую гирю в облике книги.

— Потому что это вульгарно, — отрезает Ханна. — Дамы улыбаются только глазами.

Я наконец вижу туалетный столик рядом и водружаю книгу на него. Повернувшись к Ханне, облегченно растягиваю губы в улыбке. Но натыкаюсь на ее суровый взгляд, изо всех сил стараясь отдать глазам ведущую роль в моем