Последний Герой. Том 10 - Рафаэль Дамиров

— Ладно, — сказал я. — Разберёмся потом. А сейчас несите лопаты, лом или топор. Что найдёте, что-нибудь острое.

Я уже ногой разгребал снег на льду. Под подошвой что-то блеснуло — светлое, неровное. Я присел, пригляделся. Подо льдом, как я и ожидал, что-то виднелось.

— Что ты там ищешь? — настороженно спросил Антон.

— Эта палка неспроста воткнута, — ответил я. — И телефон висел не просто так. Это метка. Здесь кто-то есть.

Я наклонился и кивнул вниз, где у меня под ногами, сквозь толщу льда, уже вырисовывалось человеческое тело.

— Ох, бляха… — выдохнул вахтовик. — Это… Это ж, наверное, тот загорелый. Хозяин хором.

— Скорее всего, он, — хрипло сказал Речкин, присев на колени и разгребая снег руками. — Нашёлся-таки, чертяка. А я уж, грешным делом, думал, что это его рук дело, вся эта катавасия. А оно вон как получилось.

Мы принесли топор, лом, ещё одну лопату. Работали долго, ведь лед был толстый, а инструмент не особо приспособлен для таких работ. Руки затекали, пальцы сводило от холода. Казалось, это был бесконечный сизифов труд. Только через почти полные два часа лёд поддался, мы пробили в нем дыру такого размера, чтобы можно было вытащить тело. Нам удалось зацепить труп и вытащить его на поверхность. Это действительно оказался Артём Ланской. Синий, мерзлый и скукоженный. Вода и температура за короткое время изменили нашего знакомца почти до неузнаваемости.

Я, пытаясь отдышаться, не стал терять времени и присел, приглядываясь. Затылок Ланского был пробит чем-то тяжёлым, кость под пальцами в месте удара проминалась, словно бумага. Мы стояли над ним молча, каждый думал о своем.

— Тело нужно укрыть, чтобы зверьё не растащило, — сказал я. — Или…

— Ну не тащить же его в дом, — нахмурился Речкин, на ходу поняв, о чём я думаю.

— А давайте в баню, — предложил вахтовик. — Она остыла, там полок широкий, и дверь можно запереть. И того, очкарика, тоже туда отнесём. Чё он там у нас в доме лежит, задушенный, баб пугает? Они там уже все в припадке без нас, вот точно говорю.

Так и сделали. Перенесли тела в баню, положили на полок, прикрыли брезентом, заперли на засов.

Нинель, услышав от нас скорбные вести, приуныла. Сначала у неё была истерика — визг, рыдания и дрожь. Потом смирилась. Когда мы подняли тело Артёма, она тихо сидела в зале напротив камина. Рыдала без слёз, просто шептала его имя, будто молилась.

Журналистка налила ей бокал вина. Нинель выпила одним махом, как воду, и потребовала ещё.

Я собрал всех в зале, велел слушать внимательно. Ещё раз проинструктировал: по одному не ходить ни в коем случае. Пока мы ходили по территории и боролись со льдом, пролетел весь день, приближался вечер. Ветер так и не проходил, снег снова пошёл косыми полосами.

Все только что поужинали, но настроения ни у кого не было. Каждый был погружен в свои мысли.

— Ну должен же кто-то приехать, должны же нас искать, — бубнила Плотникова, нервно перебирая пальцами край скатерти.

— Да кому мы нужны, Ирка, — сказал её муж, откупоривая очередную бутылку пива. — Мы же всем сказали, что уехали на все выходные. Сами, блин, виноваты.

— Так хватятся же, — не унималась она. — Родня, соседи, коллеги…

— Ну, может, кого-то тут и хватятся, — протянул Антон. — А вот мы-то кому нужны? Нет Плотниковых — и хрен с ними, — он глотнул пива прямо из горлышка, смачно икнул и довольно крякнул.

Ирина поморщилась, будто тот факт, что он способен теперь получать удовольствие от бутылки пива, поднимал в ней какое-то плохо контролируемое отвращение. Мария, вооружившись отвёрткой, которую где-то нашла, села рядом со мной, прижалась мягко плечом.

— А я всё думаю, — проговорила она, — кто же этот убийца? Кто он? Что мы ему сделали? Почему он так с нами?

— Хороший вопрос, — сказал я. — Действительно, что вы ему могли сделать? Помнится, покойный Кожевников обмолвился, будто всё это… хм… наказание. Он говорил, что когда-то сбил самокатчика. Ну, давайте разберёмся, что ли. Может, у вас тоже у каждого свои грешки?

Плотникова вдруг поднялась на ноги.

— Я считаю, нужно рассказать всё Максиму, — вдруг решительно сказала Ирина. — Мы так долго это скрывали… Всё зашло слишком далеко.

— Нет! — вскрикнула журналистка. — Мы же поклялись, что никто не узнает!

— Что никто не узнает? — одновременно спросили Нинель и Антон, переглянувшись. — Вы о чём вообще?

Они явно не были в курсе общей тайны поэтического клуба, и это взвинчивало нервы. Впрочем, я тоже ни о чём таком не знал.

— Так, друзья-товарищи, — сказал я, вставая и проходя по комнате, — хватит. Говорите всё, или вас и правда перебьют по одному. Я не смогу вас защитить, если не буду знать, за что убивают.

Я подошёл к камину, где лежала та самая газета, найденная мною в кабинете Ланского.

— Вот она, — сказал я, поднимая её. — Газета, которая свидетельствует о смерти его подружки. Туманное дело. Знаете, что я думаю, други мои? — сказал я, глядя на каждого. — Что вы как-то причастны к смертям. Каждый из вас. И кто-то вам за это мстит. Или, может, хочет прервать этот порочный круг. И в этом нам нужно разобраться, если хотим — если вы хотите — жить.

— Мы не убийцы, — тихо проговорила Ирина. — Так получилось… так вышло.

— Ну-ка, Ириша, поподробнее, — сказал я.

— Молчи, — шикнула на неё Мария.

— Так, Чижова, — оборвал я журналистку. — Ещё одно слово, и я тебя запру в кочегарке.

— Ну, Максим, — нахмурилась она. — Я просто знаю Ирку, она сейчас наговорит глупостей. Она вина выпила, щас прорвет ее.

— Всё, молчи, — сказал я и, повернувшись к продавщице, подбодрил: — Давай, рассказывай.

Плотникова опустила голову, вздохнула и начала рассказывать:

— Так получилось, правда… Просто кто-то из нас, несколько лет назад, я уже не помню кто, однажды на очередном собрании поэтов рассказал, как произошёл несчастный случай. Он мог спасти человека, но испугался. Не смог, не помог, и тот умер. А он всё видел, всё запомнил, рассказал нам, и мы это как будто сами увидели, как будто присутствовали при его смерти, ощутили последний миг жизни. И… потом, не знаю как, но в нас появилось вдохновение. Мы стали писать стихи, будто открыли в себе неведомое, все чувства, — она торопилась и чуть всхлипывала, спеша высказать всё. — Строки тогда рождались сами собой, как никогда.

Я нахмурился:

— Не понял. Вы вдохновились смертью?

— Да, — кивнула Ирина. — А потом Сагада сказал, что мы должны переименовать клуб. Что теперь это не просто поэзия. Это мёртвая поэзия.