Девушка для услуг - Сидони Боннек
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Сегодня днем Джеймс повез детей к офтальмологу на ежегодный осмотр. Моника попросила меня приготовить им на вечер маленькие сэндвичи. Они вернутся усталые, голодные и сразу смогут поесть. А пока что меня ждет наблюдательный пункт у окна в моей ванной комнате, из которого я увижу, отправится ли Моника к своему любовнику. Сейчас ровно пять, и она выходит через заднюю дверь. Редкостная пунктуальность. У меня опять мутится в глазах, да еще и мигрень добавилась. Дверь в доме напротив открывается, но на этот раз Моника не задерживается на крыльце, а почти вбегает внутрь. Значит, это уже привычка. Кстати, обманывая мужа, она не очень-то изобретательна. «17 ч. М.» помечено у нее в ежедневнике. Она могла бы написать «прием у физиотерапевта» или что-то в этом роде; даже я, неопытная в таких делах, побоялась бы указывать инициалы любовника. Я иду к себе и ложусь на кровать: у меня не осталось сил на занятия. Что ж, значит, сегодня пропущу. К возвращению детей мне надо быть в форме. Я слышу, как Моника входит в дом и сразу зовет меня:
– Эммилу! Эммилу!
Ее голос и мое имя скользят мимо моего сознания.
Я просыпаюсь с ощущением, что начинается новый день, и прихожу в ужас. Новый день в уже начавшемся дне. Адская русская матрешка. Я даже не могу вспомнить, что делала сегодня утром. Меня гложет тревога. Я продолжаю лежать, уставившись в пустоту, вытянув руки по швам; ищу ниточку, за которую можно ухватиться, чтобы выбраться из этой трясины, запуталась в собственных мыслях.
Но вот память возвращается, и становится понятно, что́ меня тревожит: мое вторжение скоро обнаружится. Как объяснить, почему дверь в кабинет не заперта на ключ? Мой мозг только сейчас осознает глупости, которые я натворила. А коробка, с которой я рукавом вытерла пыль? И отпечатки пальцев на ней? Наверняка я оставила отпечатки повсюду, как это объяснить?
Я спускаюсь, чтобы приготовить закуски, которые Моника потом отнесет детям и в ответ, как обычно, получит от них благодарности и поцелуи. Она наливает мне чаю и утыкается в свой ежедневник, запустив палец в длинные каштановые пряди. Явно озабочена тем, как совместить свои занятия спортом, визиты к парикмахеру, косметологу, родительское собрание и шалости с Митчелом. Она мне не нравится. Не понимаю ее.
Намазывая арахисовым маслом ломтики белого хлеба, я мысленно разглядываю фото Ирины. Симпатичная брюнетка с тонкими чертами лица и светлыми глазами… Впрочем, я не успела запомнить их цвет. Похожа на Виржини, только волосы темные. Ее взгляд меня почему-то тревожит. Кто она? Девушка, которой отказали в этой работе? Та, которая сменила Виржини? Никто мне о ней не рассказывал. А Льюис – почему он никогда о ней не вспоминает? Маленькие, они же болтливы: Ирина делала так, а Виржини эдак – по-другому, чем ты. Словно Льюис начисто стер прошлое. Словно обслуга проходила через его жизнь, не оставляя никаких следов. Я раскладываю бутерброды на тарелке. Меня что-то беспокоит. Заноза, которая уже несколько недель блуждает по моему телу, вонзается сзади в кожу на шее. Ощущение электрического разряда. Я чувствую холод, страшный холод в спине. В этот момент в кухню входит Моника и протягивает руку к тарелке с сэндвичами. Я вижу только ее силуэт, вместо лица – клубящееся пятно: это снова вернулась мигрень. Голос хозяйки доносится до меня издалека, как будто я нахожусь в этой же комнате, но в тридцати метрах от нее; рука, протянутая к ней, кажется неимоверно длинной. Она отвечает мне каким-то искаженным «спасибо», у нее непропорционально большой рот, он чудовищный, бесформенный.
Второе удостоверение личности. В коробке было мое и еще чье-то.
Виржини, конечно, уехала со своим домой.
Тогда что это за второй документ?
Чей он?
Почему он здесь?
Никто не уезжает, оставив свое удостоверение личности.
Кому оно принадлежит?
Ирина.
Тебе, Ирина?
Но тогда, если это твое удостоверение…
Где ты сама?
Я просыпаюсь. Ощущение, как будто выхожу из длительной комы. Моника стоит рядом. Она хочет знать, лучше ли мне, вид у нее очень встревоженный. Она представляет мне Джона, нашего соседа: «Он врач. Он здесь, чтобы вас осмотреть. Вы нас так перепугали. Вы упали в обморок прямо у меня на глазах». Она говорит, говорит. Для нее это – событие дня, я слышу в ее голосе смесь боязни и возбуждения от мини-драмы, свидетелем которой она стала. Теперь она сможет рассказать соседям и подружкам, что спасла меня. Я ее слышу, но больше не слушаю. Мне тошно. И кажется, что моя кровать – взбесившийся плот в бурном море. «Джон измеряет вам давление», – объясняет Моника. «У нее очень низкое давление, это нехорошо». Моника соглашается, что это и впрямь нехорошо. Он добавляет, что мне нужно отдыхать, если я хочу поправиться. Моника кивает, она выглядит очень озабоченной. Думает ли она о том, что придется сократить мне часы уборки? О стерильно чистых комнатах, обо всех пространствах, где жизнь и пыль не имеют права на существование? Или размышляет о своем свободном времени, которого станет сильно меньше из-за моего пошатнувшегося здоровья и необходимости давать мне отдых?
Врач и моя хозяйка, стоя совсем рядом, говорят обо мне так, словно я не существую. Джон не спрашивает, что со мной, как я себя чувствую. А я хотела бы рассказать о мигрени, о тумане в глазах, о смертельной усталости. Нет, он ведет себя так, будто все знает. Бесстрастно прощупывает мои ноги, живот, на котором задерживается подольше, шею… Я понятия не имею, что он ищет, и у меня нет сил спросить. Если бы я служила у Митчела и Холли, все было бы не так. Они бы заботились обо мне, разговаривали, слушали. Джон предлагает мне встать, чтобы посмотреть, как я хожу, нет ли головокружения. Он протягивает мне руку. Я говорю, что голодна и хотела бы пойти вниз. Он отвечает: «Хорошо, но только осторожно, держитесь за перила». Звонят в дверь. Это Ева, его жена, с их дочерью. Она пришла за своим мужем, чтобы он их куда-то отвез, я не поняла, куда именно. Я впервые вижу их дочь и пожираю ее
