Первая любовь офицера - Рита Нестерова

мою мать, слишком удобно сейчас стоял в форме и распоряжался моей судьбой. Но я посмотрел на Любу.

Она сидела на лавке, закрыв лицо ладонью, Даня рядом что-то ей говорил, а она кивала, явно через силу. Я видел след от удара. Видел кровь. Видел, как она старается держаться ради сына, хотя сама на пределе.

И я понял, что если сейчас упрусь, начну качать права, полезу в драку уже с системой, меня правда могут оставить здесь до утра. А она выйдет из отделения одна. С сыном. После полиции, после Валеры, после моей матери в коридоре.

Я не мог. Не хотел. Мне надо было быть рядом с ними хотя бы сейчас. Хотя бы эту неделю. Хотя бы шесть дней. А потом… потом, значит, рейс.

Море. Корабль. Все как всегда. Только теперь уже не как всегда. Потому что на суше останутся не просто дела. На суше останется самое дорогое мне.

Я смотрел на нее и вдруг очень ясно понял, чего хочу прямо сейчас. Подойти, сесть рядом, забрать у нее эту дурацкую салфетку, посмотреть, насколько сильно разбита губа, вызвать врача, если надо, отвезти домой, уложить на диван, сделать чай, посадить Даню рядом и сказать им обоим, что все, этот урод больше не войдет.

Хотел прижать Любу к груди и закрыть ее от всех. Дать ей хоть минуту, где не надо держаться, не надо объяснять, не надо бояться, что со мной будет. Потому что я уже видел это в ее глазах.

Она не только за себя боялась. Она за меня боялась тоже. За мою службу, за разбирательство, за то, что Валера напишет заявление. А я хотел, чтобы она хоть раз подумала не обо всех вокруг, а о себе. Но Любка такой не была. Она и с разбитым лицом сначала кричала, что я не виноват.

— Куртку, — сказал я Виктору Петровичу.

— Что?

— Куртку мою дай.

Он посмотрел на меня с подозрением, но куртку протянул. Я выхватил ее из его рук, дернул на себя, потом встретился с ним взглядом.

Он ждал, что я снова начну спорить. Ждал, что сорвусь. А я уже принял решение. Не потому что он меня продавил.

Нет. Не дождется.

Просто сейчас рядом с Любой и Даней я был нужнее, чем в этом коридоре с гордой мордой и перспективой сесть на лавку за решеткой до утра.

— Буду через шесть дней, — сказал я.

Он коротко кивнул, будто именно этого и добивался. — И без фокусов, Шарапов.

— Фокусы закончились.

— Очень надеюсь.

— Зря, — бросил я уже на ходу, но спорить дальше не стал.

Я пошел к ним. По коридору, мимо моей матери, которая попыталась сделать шаг ко мне. Я даже не посмотрел в ее сторону. Если бы посмотрел, сорвался бы. А мне нельзя было.

Когда я подошел, сын первым поднял голову.

Я присел перед ними на корточки, чтобы быть ниже, чтобы не нависать. Посмотрел сначала на него.

— Ты молодец, — сказал я. — Полицию вызвал быстро.

Даня сглотнул и кивнул.

— Я думал… он маму…

— Ты все правильно сделал, — перебил я. — Слышишь? Все правильно.

Потом я посмотрел на Любу. Она пыталась отвернуться, будто не хотела, чтобы я видел ее лицо. Поздно. И эту ее боль, которую она опять пыталась спрятать за злостью.

Я протянул руку, но остановился на полпути.

— Люб.

Она подняла глаза.

— Тебя отпустили?

— Отпустили.

— А Валера?

— Валера пусть пока радуется, что живой.

— Саша…

— Я молчу, — сказал я. — При ребенке молчу.

Даня вдруг фыркнул. Совсем коротко, нервно, почти без улыбки, но я услышал. И у меня от этого внутри что-то дернулось. Впервые за этот вечер не от злости. От чего-то другого.

Люба тяжело выдохнула, прижала салфетку к губе и посмотрела куда-то в сторону, туда, где у стойки снова маячила моя мать. Я проследил за ее взглядом, потом вернулся к ней.

— Что она сказала?

Люба сжала губы.

— Потом.

— Люб.

— Потом, Саш. Не сейчас.

Я кивнул. Не стал давить. Хотя внутри снова закипало. Потому что если мать сказала что-то про Даню, про меня, про то, что Люба сама виновата, я… Нет. Потом. Сейчас не об этом.

Я поднялся и протянул ей руку.

— Пойдем. Дадим объяснения и уедем.

Она посмотрела на мою ладонь, потом на меня. Несколько секунд. Долго. Будто решала, можно ли ей сейчас опереться на меня. И это было больнее любого крика.

Потому что когда-то она прыгала мне в руки с пожарной лестницы без мысли, что я не поймаю.

А сейчас думала, можно ли взять мою руку в отделении полиции после того, как ее муж ударил ее, моя мать снова влезла в ее жизнь, а я вот такой явился и устроил драку.

Наконец она вложила пальцы в мою ладонь.

Я сжал их. Не сильно. Так, чтобы она знала: я рядом.

— Буду через шесть дней, — повторил я уже самому себе где-то внутри.

Потому что через шесть дней мне придется уйти.

Но до этого я не отойду от них ни на шаг.

Глава 31.

* Любовь *

Я стояла напротив этой желчной женщины в коридоре отделения и держалась только потому, что рядом был Даня.

Губа болела, нос снова начинал саднить, под глазами тянуло от усталости, голова после удара о шкаф гудела, а мне еще надо было стоять и слушать ее, потому что, видимо, одного Валеры на сегодня судьбе показалось мало.

Вот же песня…

Она подошла ко мне не сразу, сначала стояла возле мужчины в погонах, говорила с ним вполголоса, то и дело косилась на меня, на сына, на дверь кабинета, куда увели Сашу, а потом все-таки направилась к нам, и я уже по одному ее лицу поняла: добра ждать не стоит.

Ни извинений, ни раскаяния, ни хотя бы человеческого вопроса о том, что случилось.

Размечталась я, куда там.

Она смотрела на мое разбитое лицо так, как смотрят на грязное пятно на скатерти, и от этого меня начало трясти еще сильнее, чем в такси.

Даня сидел на лавке, сжимал рюкзак на коленях, и я специально встала чуть впереди, закрывая его собой, потому что не хотела, чтобы эта женщина даже