Есаул - Ник Тарасов

Глава 15

По ощущениям последние дни пути казались мне гонкой с собственной тенью. В глубине души я уже не просто ехал, а словно рвался вперёд, будто боялся, что столица снова и снова будет уходить за горизонт. Прямо как та «недосягаемая» буква N на карте в GTA.

Октябрьское небо окончательно посерело, нависая над нами мокрой, тяжёлой рогожей, а дорога под копытами становилась всё шире и твёрже. Словно сама земля подсказывала: «Не спеши, всё приходит к тому, кто умеет ждать. Долгожданная Москва уже близко».

Из дымки утренних туманов всё чаще выплывали ямские станы. Низкие избы под потемневшей дранкой, тёмные конюшни, крытые дворы, почерневшие от времени ворота, колодец с журавлём, где-то в стороне — перекошенный сарай. Всё побито ветрами, дымом, людской рукой. Живое, служилое, настоящее. Я смотрел на них с нежностью, с какой в прошлой жизни смотрел разве что на значок «Free Wi-Fi» в аэропорту после долгого перелёта. Эти станы были вехами. Они будто говорили: «Ты дошёл, парень. Ты выдержал дорогу».

Пейзаж менялся стремительно. Деревни больше не жались к лесу испуганными грибницами, а лезли прямо на тракт, нагло выставляя напоказ крепкие пятистенки и новые заборы. Мелькали вросшие в землю кресты погостов, дымили трубами постоялые дворы, где пахло щами и лошадиным навозом.

Сам тракт оживал. Если раньше мы могли ехать полдня и встретить только лося, то теперь движение чем-то напоминало МКАД в утренние часы пик, только вместо кредитных кроссоверов здесь ползли скрипучие обозы с рогожами, в которых угадывались очертания бочек с рыбой, тюков с пенькой и, судя по запаху, солёных шкур.

Мимо нас проносились и гонцы в ярких государевых кафтанах, нахлёстывая взмыленных коней так, будто за ними гнались все демоны преисподней. Брели странники с котомками, опираясь на посохи, и монахи в черных рясах, провожавшие нас взглядами, полными христианского смирения и житейской оценки нашего достатка. Попадались и нищие — профессиональные страдальцы с вывернутыми суставами и гноящимися язвами (часть из которых, готов поспорить на свой пернач, была нарисована сажей и ягодным соком).

Но вот что я заметил: на нас смотрели косо.

Нет, не с уважением к защитникам рубежей. На нас пялились с опаской. И я их понимал.

Представьте: едет мужик в тулупе не по размеру и с лицом, на котором застыла такая суровость, будто его не годы, а сама степь вырезала по живому. Рядом — гора мышц и злобы по имени Бугай, который смотрит на каждого встречного, как мясник на филе. А за ними — помятые, запылённые рейтары с потемневшими от дороги лицами и тяжёлыми взглядами людей, привыкших держаться за рукоять, а не за слово.

Мы выглядели не как честные служаки, а как банда, которая только что ограбила монастырь и теперь ищет, где пропить награбленное. Крестьяне сворачивали телеги на обочину, бабы крестились и прятали детей за юбки.

— Привал! — скомандовал фон Визин, когда до Москвы оставался, по моим прикидкам, пеший переход.

Мы встали у ручья, вода в котором уже подёрнулась тонкой ледяной коркой.

— Бугай, — я слез с Гнедого, чувствуя, как хрустят колени. — Приводи себя в порядок.

— Чего? — не понял десятник, жуя кусок хлеба.

— Того. Надо выглядеть людьми степенными, чинными, а не разбойной вольницей.

Я достал из сумы гребень, нож, ножницы и одолжил у ротмистра европейское стеклянное зеркало с амальгамой. Приводить в порядок свою многострадальную, обросшую голову на таком холоде было тем ещё удовольствием, но имидж — всё. Борода с усами превратили меня в карикатурного геолога из советских фильмов. Пришлось и их доводить до ума.

Глядя на себя в зеркало, я почему-то вспомнил жутчайший фильм «Зеркала» из поздних нулевых и подумал: «Да… я здесь, я сейчас, я привык. Я — часть этого мира XVII века. Но иногда… гм… был бы не прочь залипнуть на своём уютном диване, накрывшись пледом и смотря ужастик по телеку… а не вот это всё…»

Бугай тем временем ворчал.

Он стоял на коленях у ручья, зачёрпывал ледяную воду огромными ладонями и фыркал, как морж.

— Стужа собачья, батя, — гудел он, растирая красную от холода физиономию. — Хоть бы корыто какое горячее. В Тихоновском сейчас, поди, печь истопили… Эх…

— Терпи. В Москве бани добрые, найдём порядочную, — пообещал я, продолжая работать над своими паклями. — А пока изволь соответствовать. Тулуп тоже почисти, шапку выбей.

Пока мы наводили лоск, в том числе и помогая друг другу в виртуозных движениях ножницами и ножом, фон Визин занимался делом государственной важности. Он сидел на поваленном бревне, использовал седло как стол и диктовал одному из своих рейтар, который в миру явно был писарем.

— «…человека весьма храброго и к воинскому делу прилежного…» — донеслось до меня. — «…о коем свидетельствую лично и за верность ручаюсь головой…»

Я замер, перестав отряхивать свой тулуп.

Ротмистр закончил, приложил перстень к расплавленному на свече сургучу.

— Есаул! — позвал он.

Я подошёл, вытирая руки о штаны.

— Я обещал — я сделал, — сказал он мне спокойно, добродушным тоном. — Написал Лариону Афанасьевичу и стольнику Борису Голицыну. До Москвы уже рукой подать, отправлю сейчас грамоты скорым гонцом через нашего Пауля. За тебя ручаюсь. Моё слово там стоит крепко.

Я кивнул. В груди стало теплее, чем от костра.

— Благодарствую, Карл Иванович, — вымолвил я, немного растерянно. — Век не забуду.

— Иди уже, — отмахнулся он, пряча улыбку в усы. — Собираемся. Пора.

* * *

Москва открылась нам не сразу.

Сначала появился запах. Ветер, дувший с севера, принёс густой, плотный дух большого города. Пахло не так, как в XXI веке — выхлопами, асфальтом и шаурмой. Пахло дымом тысяч печей, прелым навозом, дублёной кожей, квашеной капустой, рыбой и человеческим потом. Этот запах висел над посадами плотным облаком, которое можно было резать ножом.

Затем пришёл звук. Словно где-то впереди проснулся гигантский зверь и начал ворочаться. Гул голосов, сливающихся в единый монотонный рокот, лай сотен собак, скрип несмазанных осей, удары молотов. И над всем этим, то тут, то там, всплывал и таял колокольный звон. Низкий, густой бас больших колоколов и мелкая, рассыпчатая дробь маленьких.

И только потом из утренней серой хмари проступили стены.

Это был ещё не Кремль. Это был Земляной город. Высокий вал, а на нём — городни и