Назад в СССР: Классный руководитель. Том 6 - Евгений Алексеев

Когда мы вернулись в кабинет Ганса, там меня поджидало двое: немолодой лысоватый мужчина в белом халате и стройная моложавая женщина в голубом форменном платье, с белым пластиковым контейнером в руках.

— Переоденьтесь, господин Туманов. Сейчас вас загримируют, и мы будем снимать, — объяснил Ганс. — Вот текст.

Он отвёл меня в комнату рядом, где я увидел висящий на вешалке отлично выглаженный твидовый костюм, белую рубашку в светло-голубую полоску, галстук с восточным орнаментом. Здесь же я увидел стол и над ним широкое зеркало, утыканное по краям яркими лампочками-грушами. Уселся туда и мужик в белом халате аккуратно стал брить меня. Потом женщина накладывала грим, причесала меня так, что я уже стал выглядеть просто как кинозвезда.

Когда вышел, Ганс придирчиво осмотрел меня и подал листок:

— Вот ваш текст. Сейчас пройдём в зал, где вас снимут на камеру.

Вся эта кутерьма начала действовать на нервы. Сказывался мой недосып, хотя головная боль отступила, стала тупой, но все равно осталась мучительно надоедливой.

В павильоне, реально смахивающем на небольшую телестудию, я увидел телекамеру, оператора рядом с наушниками. Стол, за которым уже сидели двое незнакомых мне мужчин. И я уселся между ними. Положил бумажку на стол и сложил перед собой руки, стал ждать, когда дадут команду.

И когда распорядитель, тощий, высокий немец, стоявший рядом с камерой, дал команду: «Мотор», и я сказал в камеру всё, что было написано в листке, который дал Ганс. Я — жертва советской системы, что в моей стране нет демократии и свободы слова. И закончил:

— Я буду бороться с властью коммунистов всеми возможными способами. Эта власть ведёт мою страну к развалу, и я сделаю все, чтобы этого не произошло.

Я заметил, как у Ганса от этих слов взлетели вверх брови, округлись глаза. Потом он нахмурился, но не сказал переснять. Лишь сделал знак — скрестил руки вместе, чтобы камеру выключили.

Когда мы вернулись в его кабинет, он присел за стол, а я развалился в кресле, положив ногу на ногу. Наблюдая за тем, как он раскуривает очередную сигарету зажигалкой «Зиппо», красивой, но ужасно неудобной. Сделал затяжку, выпустив задумчиво в воздух голубую струйку дыма, и бросил на меня изучающий взгляд:

— Я не думал, что вы такой антикоммунист.

— Если бы знали, то не стали бы меня мучить?

Он криво усмехнулся, но не стал отвечать, лишь задал очередной вопрос:

— Почему вы сказали, что власть коммунистов ведёт страну к развалу? С чего вы это взяли?

— Ганс, в Советском союзе столько проблем, что он продержится максимум десять-двенадцать лет. Потом рухнет, развалится. А с ним и весь Варшавский договор. Россия останется одна. Во враждебном окружении. И мир перестанет быть двухполярным. Так что вы зря стараетесь.

— И эти проблемы связаны с властью коммунистов?

— Не совсем. Они связаны с тем, что во главе страны стоят очень старые и больные люди, которые не способны провести реформы. У них заплесневели мозги. Они боятся любых новшеств, любых изменений системы.

— Вот как? Интересно. А почему вы так решили?

— Ну вы же сами говорили, что я прекрасный аналитик. Умею анализировать информацию и делать выводы. Кстати, и две части Германии объединятся. Хотя… Восточные немцы не станут жить также хорошо, как западные.

Повисла пауза, Ганс явно пытался переварить мою информацию, сильно затягивался сигаретой. Потом все-таки поинтересовался:

— В прошлом году в Союзе приняли новую Конституцию, где закрепили власть партии, как единственную. Вы имели в виду, что эта диктатура приведёт советскую Россию к краху?

— Нет. Власть партии была почти с самого начала существования Советского союза. Эта статья Конституции — лишь формальность. В 1934-м году был проведён съезд, где провозгласили полное уничтожение любой оппозиции. Без критики, без оппозиции власть начинает гнить.

— Странно. Вы так недовольны властью. Почему же вы до сих пор не уехали на запад?

— Вам может странно это слышать, но я люблю свою родину. Я родился в России, окончил школу, университет, я работаю со своими ребятами. Вам это трудно понять?

— Нет. Понимаю. Но все, что вы сказали сейчас…

— Будет использовано против меня? Я это понимаю.

— Хорошо! — Ганс затушил сигарету в горе окурков, заполнявших целиком хрустальную пепельницу. — Мы уже договорились с больницей, вас туда доставят. Легенда такая: вас подстерегли около отеля какие-то незнакомые люди, избили и вы пришли в себя в больнице. Единственная проблема — объяснить, кто и зачем это сделал.

— Это несложно. На симпозиуме ко мне подошёл сын нациста и стал угрожать, что убьёт меня. Его зовут Томас Шустер.

— Томас Шустер? А почему он вам угрожал?

— Потому что я — русский. Он сказал, что его отец сжигал таких, как я в крематориях Дахау. Кстати, я не успел побывать в этом концлагере, увидеть мемориал.

— У вас будет возможность сделать это в декабре этого года, когда вы приедете на техасский форум. Я надеюсь, что приедете.

Мне хотелось сказать, что этого мне хочется меньше всего. Но промолчал.

На столе Ганса зазвенел пронзительно и резко один из телефонов, он поднял трубку. Выслушал внимательно, и лишь коротко ответил: «Gut».

— Ну вот, машина прибыла. Вы можете ехать.

— Ганс, вы мне не сказали главное. Первое. Мне нужен план, инструкция, что мне нужно сделать. Второе. Сколько вы будете мне платить.

Ганс коротко рассмеялся.

— Я думал, материальный аспект вас не волнует. Только ваша ненависть к коммунистам. Когда вы вернётесь домой, с вами свяжется наш агент. Пароль: «Берлин — красивый город».

— Отзыв: «Но Мюнхен лучше?» — продолжил я. — Не слишком ли банально? Это можно угадать?

— Агент уже получил эти позывные. Что касается оплаты, то за каждую успешную операцию вы будете получать тысячу дойчемарок, их будут переводить на ваш счёт в швейцарском банке. Когда вы захотите все-таки уехать из страны.

— Интересно, то есть я ничего не буду получать? Как я проверю этот счёт?

— В России вам будут платить в рублях. По курсу.

— Шестьдесят копеек за дойчемарку или доллар? — я покачал головой. — На чёрном рынке они стоят в десять раз дороже.

— Оплата будет достойной, — проворчал Ганс, явно не довольный моим торгом.

— Хорошо! — я вскочил на ноги. — Вы вернёте мне мой фотоаппарат?

— Вернём, но без плёнки.

— Жаль. Там были красивые виды Мюнхена.