Три раны - Палома Санчес-Гарника

был Фидель, который почти уговорил его сделать то же самое. Марио просто поленился лезть в политику: на носу были экзамены, отнимавшие все свободное время и не оставлявшие сил на бумажную волокиту. Он несколько раз ходил с Фиделем продавать газету La Fe на улице Алкала, прежде всего, чтобы поддержать друга в стычках с коммунистами, распространявшими El Mundo Obrero. Им нравилось напряженное ожидание, словесная перепалка, попытки перекричать и заткнуть соперников, и так до тех пор, пока какая-нибудь искра, какой-нибудь взгляд или случайный толчок не взрывали ситуацию и не начиналась драка. В ход шли кулаки и палки, а когда появлялась полиция, они бросались бежать и прятались в одном из кафе, облюбованных сторонниками CEDA – там их охотно прятали.

Но Марио не мог назвать ничьих имен: он понимал, что этих людей убьют без дальнейших расспросов. Он не был готов жить с таким грузом на совести.

– Никто из тех, кого я знаю, не принадлежит к Фаланге.

Судья разочарованно вздохнул. Пожевал губы.

– Эх, Марио Сифуэнтес. Я думал, что говорю с умным человеком, но теперь вижу, что ты такой же, как все, ни черта не понимаешь. Ты уверен в этом? Ты еще можешь… – он на мгновение умолк и выжидающе посмотрел на Марио. Увидев, что тот опустил глаза в пол, протяжно вздохнул и продолжил: – Ты сделал свой выбор. Но прежде, чем мы расстанемся, я должен сказать тебе две вещи: во-первых, твой друг Фидель числится в списках членов Фаланги, там же есть еще десять человек, которые ходят на занятия вместе с тобой. И я хочу, чтобы ты знал: мне не нравится, когда мне врут. Во-вторых, я не пристрелю тебя прямо здесь и сейчас только потому, что кое-кто шепнул за тебя словечко. Кто-то, кому ты сильно дорог. Так что скажи спасибо, что у тебя есть друзья по эту сторону, только благодаря им ты и жив, – он на мгновение умолк. Затем опустил взгляд на свои ладони, словно перебарывая желание не отпускать Марио, и властным командным голосом крикнул: – Уберите его с глаз моих!

Марио почти не сопротивлялся. Его вывели и потащили обратно к месту заключения. Проходя по пустым коридорам, он почувствовал запах детства: пахло стирательными резинками и красками. Но стоило открыть дверь в комнатушку, где его дожидались Фидель и Альберто, как оттуда шибануло ужасающей вонью, заставившей Марио отвернуться и скривиться в гримасе отвращения.

Его втолкнули внутрь и показали дулом маузера на Фиделя.

– Ты, на выход!

Друзья переглянулись. Марио увидел в глазах Фиделя страх. Он сжал плечо друга, и тот вышел из камеры.

Когда они остались вдвоем, Альберто принялся расспрашивать, что там было, но Марио отрешенно смотрел в стену и почти не слышал друга. У него болела голова, он чувствовал себя опустошенным. Затем, не вставая, медленно, словно у него впереди было все время мира, он начал рассказывать, как все прошло. Потом оба погрузились в тяжелую тишину, полную неуверенности и страшного ожидания неизвестности.

Марио посмотрел в окошко над головой. Вечерело. Прошло уже три дня, но о Фиделе не было никаких вестей. Альберто вывели на допрос через несколько часов после того, как увели Фиделя. Когда, спустя несколько часов, он вернулся в камеру, то походил не на человека, а на отбивную. Все его тело было покрыто синяками. Стоная от боли, он скорчился на коленях у Марио, не глядя ему в глаза и не произнося ни слова. Марио не нарушал тишины. Спустя некоторое время он почувствовал, что тело друга содрогается от плача. Марио глубоко вдохнул зловонный воздух камеры. Альберто проплакал очень долго, а друг поддерживал его своим молчанием. Они почти не разговаривали, на это не было сил. И чем больше часов проходило, тем меньше оставалось надежды выбраться в скором времени из крысиной дыры, в которую их загнали. Отдохнуть не получалось: спать приходилось на грязном и липком полу, все кости ломило. Дверь открывалась только по утрам, когда им разрешали по одному выйти в уборную. Из еды давали кусок черствого хлеба и темного цвета бульон с горохом. В первый день супчик показался им отвратительным, и они отказались его есть, но потом поняли, что по-другому не выжить, ведь непонятно было, сколько времени они проведут в заточении. Поэтому ели через силу и допивали жижу, зажав нос, не только потому, что сама она была омерзительная, но и из-за удушающего зловония вокруг, привыкнуть к которому было невозможно.

Пронзительный лязг замка вырвал их из привычной апатии. Кто-то пришел в неурочное время. Марио поднял голову. Он надеялся, что к ним, наконец, вернут Фиделя.

За дверью оказалось двое вооруженных мужчин, одетых в синие комбинезоны с военной портупеей.

– Господи, ну и вонища здесь!

Открытая дверь позволяла Марио и Альберто сделать глоток чуть более свежего воздуха.

– Неужели никто не позаботился о том, чтобы поддерживать здесь хоть какую-то чистоту?

– Мы – солдаты, а не уборщицы, – огрызнулся кто-то, остававшийся невидимым для Марио.

– Ладно, вытаскивайте их отсюда. Подлечите и приведите в относительно приличный вид перед переводом, чтобы никто не сказал, что мы не заботимся о задержанных. И дайте им чего-нибудь поесть и немного воды, а то вид у них такой, будто они ничего не ели несколько лет.

Марио показалось, что этот властный голос нисходит прямо с небес, это был прекраснейший голос в мире. Узники залпом выпили несколько стаканов воды, поели хлеба и шоколада. Им выдали штаны и рубашки, позволили умыться и побриться. Новая рубашка пахла потом, а на штанах были жирные пятна. Но Марио ничего не сказал: эта одежда все равно была лучше, чем его собственная, липкая от пота и грязи, которой была покрыта камера. Ему наконец-то перевязали руку, а Альберто обработали раны на лице. Этим занимались две женщины, одетые, как и все ополченцы, в комбинезоны с военной портупеей. Младшая из них взялась бинтовать руку Марио.

– Ты можешь сообщить моей семье, что я здесь? – спросил он ее шепотом.

Она жестом приказала ему замолчать, но при этом то и дело поглядывала на него, бережно оборачивая бинт вокруг руки. Марио наблюдал за ней. Он бы точно приударил за этой женщиной, если бы не оказался в таких странных и страшных обстоятельствах. У нее были черные волосы, заколотые по обе стороны шпильками, белая и нежная кожа, тонкие пальцы и крупные сочные губы. И огромные черные глаза, которые, не переставая, смотрели на него. В них даже промелькнула легкая, едва различимая улыбка, видимо, чтобы немного разрядить общее