Энтогенез-3 - Максим Олегович Дубровин
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Узнал голоса ненавистных Шуйских — Андрея по прозвищу Частокол и князя Ивана.
— Кончать пора с Бельскими! — упрямо твердил молодой голос. — Пошто Федора из темницы освободили, на свою голову? Сидел бы себе, мокриц кормил… Глядишь, сам бы издох! А теперь вон как в силу вошел — в думе боярской верховодит!
— Не горячись, Андрюха, — басил Иван Шуйский. — Не время пока. Митрополит на его стороне…
— Да когда же время будет? — зло шипел Частокол. — Чего ждем? Когда княжеский щенок в силу войдет?
— С щенком разберемся! — пообещал собеседник. — Но сначала Федора низложить…
Вскоре заговорщики, затушив огонь, разошлись.
Но Иван еще не раз пробирался с помощью крысы на их тайные встречи и слушал, слушал…
Многое пришлось увидеть и узнать ему во дворце. Сменялись его «провожатые», ведь крысиный век недолог. Заговорщицкий же шепот, яростные грызня и ругань, жестокие казни — не утихали, а лишь накалялись.
Иван рос, взрослел, все более омрачаясь душой.
Порой, чтобы не сгинуло сердце в сырой темноте кремлевских подземелий, не разъела его ржа злобы и страха, не обмельчало оно от крысиной возни, выбирался на кремлевскую стену — полюбоваться с нее шумным Пожаром, блеском солнца в Москве-реке и Неглинной, взглянуть на мосты и купола.
Помнил и тот день, когда не удержался, поддался соблазну и прихватил с собой среди белого дня заветную фигурку. Золотистое морозное утро, синеватый лед на реках и белый снежный покров на пустынной еще торговой площади за рвом. Выхватив взглядом одного из голубей на карнизе Фроловской башни, зажал в кулаке Медведя. Ощутил знакомый, особого рода холод и дрожь в руке и в тот же миг оттолкнулся от розового на солнце кирпича, ухнул вниз. Обмирая от восторга и страха, взмахнул крыльями и взмыл над темным льдом восточного рва, перелетел китайгородскую стену и…
«Вот ты где!» — властный, с наглецой и угрозой, голос Андрея Шуйского раздался над ухом.
Иван вздрогнул и очнулся. Спрятал руку за спину.
Шуйский вцепился в плечо, как клешней ухватил.
«А ну-ка, щенок, покажи, что там!» — угрожающе зарычал, потянул за рукав.
Встретился взглядом с Иваном и обомлел.
«Ах ты… паскудник этакий!» — только и сумел воскликнуть Частокол, отдернув руку — Иван укусил его жилистую кисть, выглянувшую между рукавицей и кафтаном. Вырвался, кинулся бежать переходами.
«Ну-ка стой! Стой, говорю! — топал сзади сапожищами Шуйский. — Башку оторву!»
Да куда там за мальчишкой угнаться! Иван промчался по обледенелым обходным галереям, выскочил на узкую и крутую лестницу, скатился по ней до самого низа, вылетел из низкой арки ворот. По скользкой от наледи площади рванул прочь от дворца.
К счастью, выбежали на шум дворовые псари. Переглянулись тревожно. Иван развернулся, едва не упав, и кинулся прямиком к ним.
«Измена!» — выкрикнул, задыхаясь.
С размаха влетел в объятия одного из них, высокого и плечистого Степки. Заорал: «Шуйский Андрейка — изменник! Убийство замыслил мое!»
Не добежал Частокол до спрятавшегося за псарей Ивана. Остановился, тяжело дыша, шагах в десяти от угрюмых дворовых. Насторожено зыркнул и собрался было гаркнуть властно, но Иван опередил.
Выскочив из-за спин, ткнул в строну Шуйского пальцем:
«Взять его! Взять душегуба и вора!»
Ледяной страх и дрожь во всем теле. Сердце рвалось из груди — не от бега.
Послушаются его приказа дворовые — настанет конец своеволию Шуйских во дворце. А если убоятся Частокола…
Хотелось зажмуриться.
Но, поборов страх, он снова крикнул:
«Взять и на двор его оттащить! Собакам отдать!»
Псари переглянулись. Первым шагнул вперед Степка, повинуясь воле юного великого князя. За ним, скрипя снегом, двинулись и остальные. У пары человек в руках оказались арапники.
Обомлел Шуйский, попятился, кривя рот и оглядываясь. Выругался страшно, угрожая лютой смертью псарям и Ивану. На том и кончилось его наместничество.
Отходили боярина так, что брызги летели во все стороны. Сволокли, едва живого, на псарню. Кинули в загон, раззадорили хорошенько и без того свирепых собак, да и выпустили на него.
Как ни худо было Шуйскому от побоев, а от страха нашлись силы — вскочил, закружился, растопырил руки. В них и вцепились поджарые суки, повисли, мотая башками. Следом подбежал огромный черный кобель, забросил лапы на плечи боярина, жарко дыхнул в лицо, прежде чем сомкнуть пасть на горле.
И не заметил сжимавший фигурку в руке Иван, как «оказался» в одном из псов, лишь подивился быстроте своего бега и длинному прыжку. Ударил лапами, опрокинул, вонзился зубами, вырвал клок и тут же снова принялся вгрызаться, утробно рыча и пьянея от горячей крови…
Глава восьмая
Серебро
…Анастасия скинула одеяло, потянулась, не просыпаясь. Повернулась на бок, лицом к Ивану. Улыбнулась во сне.
Царь поднялся с колен. Мельком взглянул на жену в тонкой, искусно вышитой шелком рубашке.
Предстояла серьезная беседа, и негоже бы перед важным делом размягчаться душой и телесно.
Наскоро одевшись, явился в домовую церковь заранее и провел больше часа перед иконами. Лампады горели ровно, стены и пол были незыблемы и тверды. Ум царя ясен, тело свежо и полно сил, несмотря на бессонную ночь и тяжелые воспоминания на рассвете.
За молитвами его и застал иерей Сильвестр.
Улучив момент, когда царь его заметит, настоятель опустился рядом, держа под мышкой небольшую книгу.
— Рассказывай! — потребовал Иван, прервав молитву. — Не потерял того, что взял у меня вчера?
Он силился понять, как Сильвестру удалось убедить его отдать столь ценную вещь, но из всех объяснений похожим на правду находил лишь одно — старик ловко воспользовался его вчерашней усталостью. Не чародейством же, в самом деле, одолел он царскую волю.
Иван внимательно посмотрел на лицо иерея — сухая старческая кожа, борозды морщин, темные пятна на щеках и лбу, седая жесткая борода. И блеклые светло-зеленые глаза, с прожелтью.
Сильвестр откашлялся. Зажав книгу под мышкой, перекрестился.
— Сегодня с тобой
