Ювелиръ. 1811 - Виктор Гросов

тут был холодным и ветреным. Холод по-хозяйски забирался под тулуп, проникал в кости и вымораживал любые мысли. Единственным желанием становилась кружка обжигающего кипятка на ближайшей станции.

Бесконечные русские версты понеслись в окне. Сидящий на облучке Иван хранил молчание, изредка придерживая лошадь и подозрительно вглядываясь в темнеющие перелески. Этот человек непрерывно осматривал пространство на предмет любой угрозы.

С каждой сменой лошадей цель поездки масштабировалась. Банальная закупка превращалась в охоту за самой возможностью реализовать проект. Ситуация бесила. Выдумать новую концепцию войны, стянуть в один узел князей, мастеров и будущих диверсантов — и намертво встать из-за отсутствия пары кусков правильного металла. Дьявол, как всегда, крылся в деталях.

На очередной станции пришлось выйти размять затекшие ноги. У крыльца двое местных купчиков громко обсуждали привезенный из города ящик с модным французским барахлом — флаконами, лентами и зеркальцами. Глядя на этих дельцов, я внезапно свернул на совершенно иную тропу.

Бренд «Саламандры» зашел бы здесь «на ура».

Местная публика обожает пускать пыль в глаза. Петербург давит изяществом, а первопрестольная размахом. Местные толстосумы и старые боярские фамилии перегрызут друг другу глотки за право обладать эксклюзивной вещицей от столичного мастера. Только дай повод.

Перспективы рисовались жирные. Вторая мастерская, стабильный денежный поток, полноценная коммерческая сеть между столицами.

Но ведь впереди 1812 год.

Сквозь глянцевые картинки с золотыми куполами проступал пепел. Пожар и брошенные дома. Город ляжет на алтарь войны.

Вернувшись в повозку, я махнул рукой Ване. Лошади рванули с места. Выгода от московского филиала очевидна. Но вкладывать ресурсы в город, обреченный стать гигантским костром?

В густых сумерках показались заставы. Впереди раскинулся богатый мегаполис своего времени, сулящий одновременно горы золота и грандиозные хлопоты. Поглаживая большим пальцем саламандру на набалдашнике трости, я задавал себе крайне циничный вопрос.

Стоит ли открывать «Саламандру» в Москве, если однажды она все равно сгорит?

Глава 19

В Москву мы въехали под колокольный шум. Звонили наперебой, с разной силой и спешкой. На крутых поворотах заливисто скрипели полозья, лошади густо дымились паром от крепкого мороза. Извозчики орали друг на друга. Между санями, возками и купеческими подводами бесконечно мелькали пешеходы: в шубах и цветастых платках, в овчинных тулупах, в праздничном и совсем простом одеянии.

Москва, одним словом. После долгого пути в голове сутками крутится заезженная пластинка: сталь, бронза, ствол, чертежи, где купить, у кого не нарваться на дрянь, на чем нельзя жадничать, где потеряешь время и в каком месте.

Еще немного, и мой мозг начнет работать быстрее в ущерб качеству.

На перекрестке пришлось натянуть вожжи. Откуда-то сбоку густо потянуло ладаном и теплым воском, а над улицей снова поплыл звон, бьющий прямо над макушкой. Людей вокруг выросшего справа храма толпилось много, хватало и нарядных. Женщины выступали степеннее, мужики оделись почище, даже ругань у саней стихла до полушепота, словно и сквернословию в такой день полагалось знать меру.

Видать праздник какой-то.

Конец января, трескучий мороз, народ у церквей, шум такой, что мертвого поднимет.

Не выпуская вожжей, Ваня перекрестился на купола скупым движением человека, который не делает из веры показушничества.

Этот простой жест меня немного смутил. Что-то я забегался как белка в колесе. Если не выдохну прямо сейчас, так и поеду по городу с натянутыми нервами, начав сыпаться на мелочах. А я слишком хорошо знал им цену.

— Стой, — бросил я.

Лошади послушно встали. Взявшись за ручку дверцы, я встретил вопросительный взгляд Ивана и ответил, пока не передумал:

— Не смотри так. Пойдем в храм, свечу поставить надо.

Я не знаю что мной движет в этот момент, но мне кажется, что я поступаю правильно. Это непонятное и иррациональное поведение. Оно у меня появлялось очень редко, я при этом всегда прислушивался к подобным чувствам.

Спрыгнув в хрусткий снег и опираясь на трость с набалдашником-саламандрой, я поймал себя на мысли, что давно следовало зайти в церковь просто так, без повода. В Петербурге приходилось выживать. Потом завертелось: «Саламандра», заказы, Элен, Коленкур, Фигнер, винтовка, долгая дорога. Все время казалось неким черновиком перед моментом, когда можно будет наконец остановиться. Это спасительное «потом», как водится, растянулось.

На скользкой паперти народ струился пахнущим овчиной и свечным воском потоком. Поднявшись по ступеням, я толкнул тяжелую дверь.

Служба шла к концу, с мороза церковь всегда обдает лицо какой-то густотой. Копоть, ладан, мокрые от растаявшего снега полы, старое дерево сливаются в какую-то особую атмосферу. Дав глазам привыкнуть к полумраку, я приобрел свечу у свечницы и осторожно пошел вперед, лавируя в толпе.

Мелькали лица и платки. Шепот смешивался с потрескиванием фитилей, голос священника тонул в ответах хора. У клироса изо всех сил тянул ноту вихрястый мальчишка, стараясь не отставать от взрослых. Прижавшись к стене, стоял грузный бородатый старик с предельно сосредоточенным лицом, будто отчитывался наверх по всей строгости.

Поставив свечу и перекрестившись, я отступил к колонне, в полутень.

Под мерцающим золотом и падающим из узких окон зимним светом, натянутая струна внутри наконец-то ослабла и напряжение ушло. Да, я и в прошлой жизни был не особо верующим, скорее прагматиком, надеющийся на то, что все же существуют высшие силы. Но в церковь под конец жизни стал наведываться чуть чаще, хотя бы раз в пару месяцев.

Вряд ли я внезапно очистился от мирского. Мысли о металле и грядущей бойне никуда не делись. Они просто перестали грызть череп изнутри, послушно разойдясь по полкам. Ствол лег к стволу, чертежи — к чертежам, а то, на что пока не было ответа, задвинулось в дальний угол.

Опираясь на трость, я слушал хор и наблюдал, как сизый дым вьется над подсвечниками. Человек не способен долго функционировать как механизм.

Люди вокруг задвигались с нетерпеливым оживлением. Перекрестившись напоследок, я направился к выходу. Ваня семенил рядом. Было забавно смотреть как он внутренне пытался казаться меньше при его внушительных габаритах.

На ступенях лицо обдало морозным воздухом. После ладана и копоти он казался острым. Шаг выровнялся и дерганая спешка человека, которого постоянно подгоняет невидимый хлыст, исчезла.

С окончанием службы храм вытолкнул прихожан на морозную паперть. Началась послепраздничная суета. Теснота, густо бьющий изо ртов пар, трение тяжелых шуб, детский писк и хриплые окрики кучеров снизу. Осторожные шажки тех, кто до одури боится переломать ноги, перемежались с беспечной спешкой тех, кто непременно улетит через две ступеньки.

Лезть вперед совершенно не хотелось. После дорожной тряски полезно было