Война и общество - Синиша Малешевич

сырья выступали живые люди, а конечным продуктом являлась смерть; столько-то единиц в день, тщательно учтенных в производственных планах менеджеров. Трубы, символ современной фабричной системы, испускали едкий дым, образующийся при сжигании человеческой плоти. Блестяще организованная железнодорожная сеть современной Европы доставляла на фабрики все новые и новые партии сырья». Важность продуманной организации была ясна с самого начала войны, когда немецкий блицкриг в некоторых отношениях повторил наполеоновскую стратегию быстрой, эффективной координации и группировки подавляющих сил на одном участке для последующей атаки, цель которой состояла в деморализации противника и сломе его социальной организации. Благодаря сочетанию наступательной мощи бронетехники и авиации с быстрым развертыванием крупных подразделений пехоты и безупречно эффективным использованием радиосвязи немецкие армии смогли завоевать огромные пространства европейского континента. Генерал ВВС Германии Мильх описал секрет блицкрига следующим образом: «Настоящий секрет заключается в скорости – скорости атаки через скорость связи» (Welchman, 1982: 20). Новые технологические изобретения, такие как более компактная и совершенная радиосвязь, новое поколение оружия, включая более мощные танки и крупнокалиберную мобильную артиллерию, радары сантиметрового диапазона, скоростные монопланы-истребители и массовое производство готовых продуктов питания – все это изменило характер военных действий. Гонка вооружений, продолжавшаяся в военное время, в конечном итоге привела к таким удивительно сложным технологическим прорывам, как изобретение реактивного двигателя, комплексных систем вооружений и ядерного оружия.

Важно отметить, что, несмотря на свое организационное превосходство, Германия начала войну с гораздо более слабой экономической базой, чем ее противники. Например, союзные державы обладали «как минимум вдвое большими производственными мощностями, втрое большим “военным потенциалом” и втрое большим объемом национального дохода, чем державы Оси, даже если к общей доле Германии добавить долю захваченной Франции» (Goldsmith, 1946; Гальперин, 2004: 225). По ходу развития военных действий эта структурная слабость становилась все более заметной, и военная промышленность Германии начала резко отставать. К 1942 году союзники производили в два раза больше тонн стали, в четыре раза больше самолетов и танков и в семь раз больше пулеметов и артиллерийских орудий, чем их противники (Herwig и др., 2003: 512). В то же время перенапряжение сил, значительные потери на Восточном фронте и суровые климатические условия вынудили немецкое государство вернуться в 1943 году к традиционным технологиям ведения предыдущих войн, включая более активное использование лошадей: «В 1942 году немецкая промышленность произвела всего 59 000 грузовиков для армии в 8 миллионов человек, но в том же году на Восточный фронт было отправлено 400 000 лошадей» (Overy, 2005: 146). Великая ирония Второй мировой войны заключается в том, что германский рейх был разгромлен в основном теми силами, которые нацистская идеология считала «недочеловеческими» и «низшими» во всех отношениях – «славянскими ордами Востока». Вопреки ожиданиям, немецкая военная машина была сломана именно на Восточном фронте. Масштабные битвы под Сталинградом, Курском, Москвой и Ленинградом привели к изнурению и значительному истощению сил немецких войск; Красная армия «уничтожила около 607 дивизий немецких и союзных войск в период с 1941 по 1945 год. Две трети всех потерь немецких танков случились на Восточном фронте» (Overy, 2005: 148).

Прямым результатом Второй мировой войны стало возникновение двух идеологически противоположных сверхдержав, которым предстояло доминировать на планете в течение следующих сорока пяти лет. Однако центральное место в их исторически внезапном и драматическом подъеме занимали военные машины, созданные для достижения победы во Второй мировой войне. Удаленность Америки от театров обеих мировых войн избавила ее города от разрушений, в то время как военная мобилизация американской экономики способствовала значительному росту промышленного производства, благодаря которому уровень жизни вырос в среднем на 75 % (Overy, 2005: 156). Военный опыт не только помог США интегрироваться в мировую экономику, но и заставил это государство преобразовать, увеличить и модернизировать свои вооруженные силы; к 1944 году армия США стала самой современной армией мира. С другой стороны, несмотря на огромные человеческие потери и разрушения как в городах, так и в сельской местности, Советский Союз сумел быстро восстановиться. Милитаризировав свою экономику и, в конечном счете, большинство других сфер общественной жизни, советское государство продемонстрировало, как далеко может зайти успешное сочетание современной авторитарной социальной организации и современной идеологической монополии. Таким образом, очевидным наследием двух мировых войн стало дальнейшее усиление организационной и идеологической мощи современных государств.

Война и насилие между идеологией и социальной организацией

Хотя в большинстве досовременных государств политическая власть основывалась на военной мощи и иногда на протоидеологическом обосновании, современные социальные порядки отличаются тем, что они, в отличие от своих предшественников, способны как обеспечить принудительную власть на каждом участке своей территории, так идеологически мобилизовать и легитимизировать эту власть. Если традиционные правители не имели организационных средств для контроля больших территорий и были вынуждены полагаться на поддержку местной знати, то современные национальные государства представляют собой бюрократические машины, способные монополизировать все основные средства принуждения в пределах своих границ. Точно так же, если досовременные власть предержащие управляли иерархически сегментированными и культурно разнообразными неграмотными крестьянами, лишенными представлений о всеобщем равенстве, то современные национальные государства черпают легитимность из разделяемой народом веры в то, что все их граждане – члены одной, в основном эгалитарной и в ключевых аспектах культурно однородной, нации. Историческая трансформация от досовременных к современным формам правления во многом обусловлена двумя процессами, рассмотренными в этой главе, – кумулятивной бюрократизацией и центробежной идеологизацией насилия. Как я пытался показать в этой и предыдущих главах, эти два процесса были обусловлены непредвиденными обстоятельствами, происходили постепенно и медленно, но как только посеянные институциональные семена идеологической и организационной власти дали всходы, они разрослись настолько, что это привело к появлению современного, инфраструктурно, идеологически и принудительно мощного национального государства. По мере того как государства развивались и укреплялись благодаря внутренней монополии на насилие и растущему идеологическому согласию, формировалось разделяемое большинством современных людей мнение о том, что современность является гораздо менее жестокой эпохой, чем ее исторические предшественники. По мере того как границы национальных государств становились границами отдельных, внутренне умиротворенных обществ, любое сравнение с досовременным миром, казалось бы, должно было указывать на резкое снижение уровня повседневного насилия. В конце концов, мы уже не распинаем еретиков, не применяем колесование и не варим людей заживо на городских площадях. Однако важно учитывать, что с умиротворением общества насилие никуда не исчезло, оно лишь трансформировалось – в основном за счет экстернализации в войну. Рождение современной эпохи ознаменовалось безудержной интенсификацией внешнего коллективного насилия – от потрясений французской и американской революций, наполеоновских войн и колониальных захватов до мировых войн XX века.

Отличительной чертой данного