Рыцари и еще 57 историй - Виктор Юзефович Драгунский

— Да! А где же «разговаривающая ветчина»?

— Ты о чем? — спросила мама.

— Я спрашиваю, а где же наша толстая «разговаривающая ветчина»? Неужели не ясно?

— Ты спятил, — сказала мама, — я ничего не понимаю.

— А Денис понимает, — сказал папа, — верно, День? Разговаривающая ветчина. Кого бы ты так назвал? Ну-ка! Подумай-ка!

А меня сразу осенило. Папа очень похоже подметил.

Я сказал:

— Все ясно! Разговаривающая ветчина? Толстая, как кадушка? Да? Вся в побрякушках, цепочках и ленточках, да? Пахнет сухими и сладкими духами? Да? Ой, кажется, это Мария Петровна!

Папа закричал:

— В точку!

И захохотал. И я за ним. И мама за мной. Мы до слез хохотали.

В эту минуту в коридоре зазвонил телефон. Я выбежал из комнаты и снял трубку.

Я сказал:

— Аллё! Кого надо?

А в телефоне кто-то взвизгнул. Да так, что у меня в ухе зачесалось. После взвизга в телефоне послышалось:

— Пригласите Анастасию Васильевну!

Я просто оторопел. Это была Мария Петровна — «разговаривающая ветчина». Я сразу узнал ее голос. Только что про нее говорили. Такое совпадение. Надо же! Я сказал:

— Одну минуточку!

И побежал в комнату.

— Мама, — сказал я шепотом, — в телефоне Мария Петровна! Она тебя зовет.

У мамы сразу сделались испуганные глаза, она вскочила и торопливо отбежала к окну. А папа прямо закатился:

— Вот она — Ветчина-то! Легка на помине! Ай да Ветчина Окороковна. Только что про нее разговор пошел, и тут как тут!

Тогда мама замахала руками!

— Меня дома нет, — закричала она шепотом. — Дениска, поди скажи ей, что меня дома нет. Скорей!

Я снова побежал к телефону. А там уже Мария Петровна что-то нетерпеливо кричала в телефон, и снятая трубка испуганно подпрыгивала на столике, так она вопила:

— Алло! Алло! Аллоу!

Я взял трубку. Честное слово, она билась в моей руке, как пойманная лягушка. Она квакала:

— Аллоу! Алло-у!

Я сказал:

— Вы слушаете?

— Да, — квакнула трубка, — я слушаю и все напрасно! Я целый час тут торчу и слушаю! В чем дело? Позовите Анастасию Васильевну.

— Ее нету дома, — сказал я.

— Не может быть! — крякнула Мария Петровна. — Она в это время всегда дома. Ты что-нибудь спутала, девочка!

— Я не девочка, — сказал я, — и я ничего не спутал. Анастасии Васильевны нету дома. Она только что сама сказала. Русским языком.

— Как, она сама сказала? — вскипела она. — САМА?

— Сама-сама! — сказал я. — Точно! Мама сама сказала.

— Ах, это ты, Денис, — обрадовалась Мария Петровна. — Дениска, это ты?

— Нет, — сказал я, — это не я!

Она была совсем сбита с толку.

— Ничего не понимаю! Кто это говорит? Дениска, это ты?

— Да нет же, — сказал я сердито, — это не я говорю. Вам говорят.

Она зловеще захохотала:

— Ах, это не ты? Тогда кто же это, позвольте вас спросить.

— Это мой товарищ говорит, — сказал я.

— Ты скверный мальчик! — закричала Мария Петровна с такой злостью, что мне показалось, будто из трубки посыпались искры и повалил дым. — Я все расскажу кому следует! Что за шутки? Ишь! Еще чего! Да как ты смеешь? Я тебя, знаешь что?

Я держал эту клокочущую трубку в руках и не знал, что мне делать. Я совсем растерялся. Я сказал:

— Гражданка, а гражданка! Я говорю из автомата! Здесь столпилась целая очередь, а я всех задерживаю. Здесь надпись висит: «Разговор сверх трех минут воспрещается». Не кричите, ваше время истекло!

Но она все кричала и захлебывалась, и булькала, и трубка прямо раскалилась и жгла мне руку. Тогда я взял и повесил ее.

Рабочие дробят камень

С самого начала этого лета, мы, все трое, Мишка, Костик и я, очень пристрастились к водной станции «Динамо» и стали ходить туда почти что каждый день. Мы раньше не умели плавать, а потом постепенно научились, кто где, кто в деревне, кто в пионерских лагерях, а я, например, два месяца посещал наш плавательный бассейн «Москва». И когда мы все научились плавать, мы очень быстро поняли, что нигде не получишь такого удовольствия от купания, как на водной станции. Даю слово.

Ох, хорошо лежать ясным утречком на водной станции на сыроватых и теплых ее деревянных дорожках, вдыхать всеми ноздрями свежий и тревожный запах реки, и слышать, как на высоких мачтах и тонких рейках трещат под ветром разноцветные шелковые флажки, и вода хлюпает и полощется где-то прямо под тобой в дощатых щелях; хорошо так лежать и молчать, и загорать, раскинув руки; и смотреть из-под локтя, как недалеко от станции, чуть-чуть повыше по течению рабочие-каменщики чинят набережную и бьют по розовому камню молотками, и звук долетает до тебя немножко позже удара, такой тонкий и нежный как будто кто-то играет стеклянными молоточками на серебряном ксилофоне. И особенно хорошо, когда накалишься как следует, бухнуться в воду и наплаваться вдосталь, и напрыгаться с метровой тумбочки, и наныряться досыта, доотвала. А потом, когда устанешь, хорошо пойти к своим ребятам, пойти по горячим досточкам, втянув живот до позвоночника, и выпятив грудь колесом, и распирая бедра, и напружинив руки, а ноги ставя непременно носками внутрь, потому что это красиво, и на водной станции иначе не пойдешь, здесь так ходят все. Здесь тебе не самодельный пляжик с грязноватым песком и бумажками, здесь тебе не какой-нибудь травянистый бережок, — это там можно чапать как угодно, — а здесь водная станция, здесь порядок, чистота, ловкость, спорт, шик-блеск, и поэтому все здесь ходят по-чемпионски, на «отлично», фасонно ходят, — иногда даже ходят гораздо лучше, чем плавают.

И вот поэтому мы все, Мишка, Костик и я, мы дня не пропускали и все лето ходили сюда купаться, и загорели как черти, и здорово поднаучились плавать, и у нас появились мускулы, бицепсы и трицепсы, и мы на нашей станции облазили все углы и знали, где медпункт, где игры и все такое, и в конце концов все здесь стало для нас вроде бы как родное и обыкновенное. Мы привыкли.

И однажды мы лежали, как всегда, на досточках и загорали, и Костик вдруг сказал ни