Покаяние - Кристин Коваль
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Энджи не хотела, чтобы Джулиан снова появился в ее жизни – это все из-за Дэвида, это он виноват, – но вот Джулиан здесь, ездит вместе с ней в машине, защищает Нору, которая убила Нико. И вот она, помогает ему с Мартиной, утешает его. Энджи глотает прошлое, не обращая внимания на поднимающуюся в горле желчь.
От гор в Лоджполе никуда не деться. На востоке, севере и юге возвышается гряда Сан-Морено, ее стены из песчаника и гранита поднимаются к небу и окаймляют Лоджпол с трех сторон, образуя ящикообразный каньон, зимой из которого есть только один выезд – на запад к Уэрингу и дальше на шоссе. Летом открывается изрытая колеями грунтовая дорога на восток, через перевал Сан-Морено, вьющаяся мимо заброшенных шахт и деревянных хижин, которые за век разрушились под весом снега, но зимой по этой дороге не проехать: ее накрывает лавинами и заметает метелями.
Приезжим нравится такая изолированность, потому что благодаря ей город и отдых кажутся им более экзотичными. Местные легко отличают туристов: на обед они покупают в кафешках на склоне гамбургеры по двадцать пять долларов и пиво по пятнадцать и обгорают, потому что не знают, что в горах интенсивное солнце. На них новые куртки с названиями брендов и лыжные ботинки, которые смотрятся красиво, но промокают. Покатавшись, да даже если и не катались, они сидят в джакузи, пока подушечки пальцев не сморщатся. И все останавливаются сфотографировать возвышающуюся над городом гору Сан-Морено, которую видно с Главной улицы. Иногда самые высокие пики поблескивают в закатном солнце розовым – этот вид так и просится на фотографию, и туристы выбегают на середину улицы, чтобы его запечатлеть. Никто из них не знает, что это мимолетное явление называется альпийским сиянием и что оно вызвано преломлением солнечного света в атмосфере в те короткие мгновения после заката или перед рассветом, но зато им будет что запостить в соцсетях – фотографию с историей. Отдохнув, они возвращаются домой в Калифорнию, в Техас или в Нью-Йорк.
Среди этого скопления приезжих Энджи ищет Нико, не в силах сопротивляться инстинкту найти сына, ее иррациональный порыв оказывается сильнее знания, что он мертв. Когда она видит торчащие из-под шлема отросшие светлые пряди, ее голова сама собой поворачивается, пока не приходит осознание, что у обладателя прядей не та фигура, не то лицо и не та улыбка. На улицах она слышит голос Нико в компаниях развязных подростков, которые с лыжами на плечах переходят Главную улицу в неположенном месте, направляясь к подъемнику у подножия горы, и либо рассказывают анекдоты, либо хохочут над их финалом, но у этого голоса всегда не та высота и не тот тембр. В помещениях, где все сбрасывают куртки, она словно ищейка принюхивается, пытаясь учуять запах его дезодоранта, сладкого и одновременно мужского, мальчишеского и в то же время взрослого. Только уловив его, она вспоминает, что все четырнадцатилетние мальчики в Лоджполе пользуются одним и тем же дезодорантом.
Она чувствует отсутствие Нико так же остро, как чувствовала его присутствие. Он ее первенец, ее дитя. Он шагал по дому так же, как и по жизни, с озорством и без сожалений. Иногда Энджи кажется, что если она постарается, то сможет сделать так, чтобы он материализовался, вернуть его к жизни так же, как он вернул в ее жизнь Джулиана. Находясь в кухне или в магазине, она оборачивается, надеясь, что он стоит у нее за спиной и смотрит, как она готовит ужин или бросает в тележку печенье. Может, он прошепчет: «Я еще здесь. Я всегда буду с тобой». Это похоже на то, как в детстве она пыталась застать игрушки в момент, когда они оживают. Даже если очень хотеть, этого не случится.
Однажды, когда она, скрыв лицо надвинутой на лоб шерстяной шапкой и солнечными очками, переходит дорогу, возвращаясь из библиотеки с очередной селфхелп-книгой, какая-то женщина просит ее сфотографировать их с семьей. Энджи колеблется: женщина попросила именно ее, потому что знает, кто такая Энджи, знает о том, что Нора застрелила Нико? Или это просто очередная туристка, которой хочется сделать идеальное семейное фото? Но в глазах женщины не видно осуждения, и Энджи кивает. Их семья – двое родителей и четверо детей, ни у кого из них нет светлых волос, ни от кого не пахнет дезодорантом Нико, но Энджи все равно смотрит на женщину и думает, что могла бы быть ею. Хотела бы.
– Вам так повезло, что вы живете здесь! – восклицает женщина, протягивая Энджи свой телефон. – Вы часто катаетесь на лыжах?
На самом деле правда более горька, чем то, что она сказала Мартине. Раньше они подсчитывали не просто количество дней, когда они катались на лыжах (иногда шестьдесят – семьдесят в год), но и количество метров по вертикали (три – шесть тысяч в день, около двадцати пяти тысяч в неделю). Это была их игра. А теперь? По нулям.
– Так часто, как могу, – отвечает Энджи весело, надеясь, что фальши в ее голосе не слышно.
Две девочки, два мальчика. Один из мальчиков с виду ровесник Нико, которому теперь было бы почти пятнадцать. Женщина спешит к своей семье, они становятся рядом и обнимают друг друга за талию. Энджи приближает лицо мальчика в камере, затем снова уменьшает масштаб и делает три фотографии. Наверняка как минимум один из них моргнул, но она отдает женщине телефон и уходит прежде, чем та заметит изъян.
Первое время дополнительное питание, поступавшее к Ливии по трубке, придавало ей достаточно сил, чтобы снова садиться, наблюдать в окно за белками и птицами и время от времени отвечать на вопросы Энджи и мычать в такт любимым ариям. Но в конце концов эта искусственная подпитка перестала давать энергию, потому что жизнь Ливии просто-напросто подошла к концу. К февралю Ливия уже совсем не разговаривала с Энджи, но не потому,
