Приснившиеся люди - Дмитрий Борисович Воденников

говорит внутри меня дедушка (я, кстати, его никогда

                                                                           не видел,

ни первого, ни второго:

один похоронен в Севастополе — это к вопросу,

                                                                чей Крым: мой;

второй сгинул, старательно потертый бабушками

                             из нашей с сестрой детской памяти:

чем-то там провинился, а может, и пил).

Все выбросил.

Оставил только

парацетамол

(переложив все в пластиковый пакет,

чтоб уж точно не порвался),

снотворное,

антигриппин

и тонометр.

Веселенькая мне предстоит впереди жизнь.

«Я загнан, я подстрелен, я дрожу…»

Я загнан, я подстрелен, я дрожу

в кустах предзимних: я не выдержал погони.

В мычаньях бабочкиных, в крылышках бизоньих

я больше ни к кому не выхожу.

Напрасно я терзал и мылил дом:

речь зарастает, речь себя теряет.

Язык, клубком свернувшись, умирает,

и суффиксы желтеют синяком.

Дай мне, что дай, не дай мне умереть,

прочти меня, переведи на русский.

Возьми, что должен взять. По правилам искусства

еще мне предстоит заледенеть.

Но срифмовав по-русски «свет» и «лет»,

как хорошо, что нам разлуки нет.

Эпилог

Добрый день, добрых лет, добрых дел, доброго

                                                                   времени суток.

Как готовят себе с перепоя на ночь ведро,

я готовлю себе листок,

нагибаюсь, открываю нижний отдел

                                                              книжного шкафа

(там бумаги, толстые книги, фотографии,

                                                            снятые со стен —

я давно не хочу видеть ничьих фотографий),

привычным движением складываю его вполовину

и кладу:

вдруг приспичит.

Во мне свершается

какая-то огромная работа.

Она сопровождается злобой, слезами,

                                                    приступами нежности,

припадками раскаяния.

(Кажется, я дописываю эту вещь.)

Чарльз Буковски когда-то сказал:

«Надо просто колотить по клавишам,

чтобы все встало на место,

каждое слово чтоб встало на место,

чтобы все слова прыгали и хохотали».

Никогда не думал, что это мое,

что я так тоже смогу,

но вот, оказывается, смог.

И вдруг я останавливаюсь

посреди комнаты

и говорю — в никуда, в уполовиненную кровать,

                                                               в осень за окном

(хотя, конечно, никакой осени я не вижу):

— Все правильно.

Правильно мы расстались.

И на меня сходит облегчение —

огромное, как бабочка,

жестокое, как жук,

прощающее все, как бизоны.

Я люблю тебя,

я благословляю тебя,

я ни в чем перед тобой не виноват,

как правильно то, что мы расстались, —

хотя это неправильно: мы вообще не расстались.

Потому что я обычно сворачиваю на «меня нет»,

                                                                      а я есть, есть.

Меня даже предложения это мое «меня нет»

                                                             сказать не пускают.

В итоге я вообще всегда пишу против того,

                                                               что хочу сказать.

Потому что это не я пишу, а оно меня пишет.

И я говорю себе:

«Я никогда больше не буду несчастным.

Я никогда больше не буду несчастным.

Я никогда больше не позволю себе быть

                                                                       несчастным».

И счастье приходит:

огромное, как бизон,

шустрое, как жук,

прикатывается, как надколотая бессмертная

                                                                   синяя тарелка.

Потому что однажды когда-то кончается пытка

и, попившая крови моей,

жизнь моя прорастает стихом,

и лакает небесная кошка

прохладный и гладкий напиток

невъебенным, шершавым своим

и опухшим от слез языком.

Октябрь — ноябрь 2020