Опыты понимания, 1930–1954. Становление, изгнание и тоталитаризм - Ханна Арендт

бы крайне опасным. Тем не менее на всех территориях, не находящихся под прямым русским влиянием, вчерашние силы чувствуют себя более или менее спокойно. Это восстановление, разворачивающееся с помощью усиленной националистической шовинистической пропаганды, особенно во Франции, вступает в явное противоречие с тенденциями и устремлениями, порожденными движениями сопротивления, этими по-настоящему европейскими движениями. Эти устремления не забыты, даже если на какое-то время они были отодвинуты на второй план после освобождения и из-за тягот повседневной жизни. В начале войны всем, кто был знаком с европейскими условиями, включая многочисленных американских корреспондентов, было очевидно, что ни один народ в Европе не был больше готов к войне из-за национальных конфликтов. Возрождение территориальных споров может ненадолго принести победившим правительствам престиж и создать впечатление, что старый европейский национализм, которому удалось предложить надежный фундамент для восстановления, вернулся к жизни. Вскоре, однако, станет очевидно, что все это лишь кратковременный блеф, от которого нации отвернутся с фанатизмом и еще большим ожесточением к идеологиям, способным предложить внешне международные решения, то есть к фашизму и коммунизму.

В этих условиях способность нацистов работать по всей Европе без привязки к отдельной стране и опоры на определенное правительство может оказаться преимуществом. Не заботясь более о благе или горе одного народа, они вообще смогут принять вид подлинного европейского движения. Существует опасность, что нацизм сможет успешно преподнести себя в качестве наследника европейского движения сопротивления, позаимствовав у него лозунг европейской федерации и используя его в своих собственных целях. Не следует забывать, что, даже когда было совершенно очевидно, что он означал лишь Европу под управлением немцев, лозунг объединенной Европы оказался самым успешным пропагандистским оружием нацистов. И вряд ли он утратит свою привлекательность в разоренной послевоенной Европе под властью националистических правительств.

Таковы, в целом, опасности, которые поджидают нас завтра. Бесспорно, фашизм однажды уже потерпел поражение, но мы далеки от того, чтобы полностью искоренить это главное зло нашего времени. Ведь у него прочные корни, и называются они – антисемитизм, расизм, империализм.

Христианство и революция[144]

Хотя уже стало очевидно, что христианские церкви в Европе, пережив фашизм, войну и оккупацию, сумели сохранить себя в религиозном и организационном аспектах, все еще остается вопросом, увидим ли мы общее христианское и, в особенности, католическое возрождение во французской интеллектуальной жизни. Не приходится сомневаться в том, что различные католические движения и верующие сыграли важную роль в Сопротивлении, а также в безупречном поведении большинства представителей низшего духовенства. Однако это не означает, что у этих католиков есть своя политическая позиция. В настоящий момент все выглядит так, будто старые антиклерикальные настроения во Франции умерли, в отличие от Испании и, возможно, Италии, а одна из важнейших проблем во французской внутренней политике со времен Революции вот-вот бесшумно исчезнет из политической повестки дня.

Мы были свидетелями того, как одна волна неокатолического возрождения сменяла другую, начиная с декаданса fin de siécle, который отчасти и послужил причиной возникновения первого. Это возрождение началось во время дела Дрейфуса со знаменитых «католиков без веры», позднее трансформировавшихся в «Аксьон Франсез», которое в 1926 г. было осуждено Папой, и закончилось преклонением перед их настоящим хозяином, г-м Гитлером. Со своим безграничным почитанием организации ради организации они были дегенеративными учениками де Местра, известного поборника реакции и величайшего мастера французской прозы. И нельзя не признать, что они привнесли ожесточенность полемики и страстность спора в смертную скуку реакционных теорий.

«Католики без веры» любили церковь, которая до сих пор остается величайшим примером авторитарной организации, в таком качестве выстоявшей в течение двух тысячелетий истории. Они открыто презирали содержание христианской веры именно из-за внутренне ей присущих демократических элементов. Они были католиками, потому что ненавидели демократию. В той же мере их привлекали палач де Местра, как наиболее надежный оплот общества, и возможность доминирования посредством иерархии, поскольку учения о милосердии и равенстве людей для них были отвратительны.

Однако рука об руку с этими дилетантами фашизма появилось совсем другое движение католического возрождения, самыми яркими представителями которого были Пеги и Бернанос во Франции и Честертон в Англии. Они также пытались найти выход из современного мира и поэтому иногда попадали в неудачные союзы с «католиками без веры», союзы, в которых они, естественно, были обречены играть роль простаков. Подтверждением этого служат отношения Жака Маритена с «Аксьон Франсез» или странная дружба между Г. К. Честертоном и Хиллером Беллоком. Ведь в современном мире они презирали не демократию, а ее недостаток. Они видели насквозь как внешние проявления демократии, которую более точно можно описать как плутократию, так и мишуру республики, которая в гораздо большей степени была политической машиной. Они хотели свободы для людей и здравомыслия. Они начинали с глубокой ненависти к буржуазному обществу, которое они считали в основе своей антидемократическим и в корне извращенным. Они всегда боролись с коварным вторжением буржуазных принципов и морали во все закоулки жизни и все людские сословия. На самом же деле сражались с чем-то весьма грозным, что социалист – чья политическая партия, согласно Пеги, «полностью состояла из буржуазных интеллектуалов» – редко ясно осознавал, а именно со всеобъемлющим влиянием буржуазной ментальности в современном мире.

Это примечательный феномен, и наших прогрессистов должен заставить задуматься тот факт, что, по мере развития противостояния, эти католики-неофиты, или неокатолики, вышли победителями. Нет более сокрушительной, занимательной и качественной публицистики против современных предрассудков (начиная от христианской науки и гимнастики, как средств спасения, и заканчивая трезвенничеством и Кришнамурти) чем эссе Честертона. Именно Пеги обнаружил и определил существенное различие между бедностью, которая всегда считалась добродетелью как у римлян, так и у средневековых христиан, и нищетой, которая стала современной чумой, уготованной тем, кто отказался от погони за деньгами и от унижений успеха. И, наконец, именно Бернанос, рыцарь без страха и упрека, свободный от всякого восхищения «историческим величием» и незатронутый никаким тайным желанием неотвратимости зла, написал самое страстное обличение фашизма – «Большие кладбища под луной».

С другой стороны, необходимо признать, что никто из них не был великим философом, и что это движение не породило ни одного великого художника. Несмотря на то что и Честертон, и Пеги сочиняли хорошую поэзию, ни одного из них не будут вспоминать как поэта. За исключением повести «Человек, который был Четвергом», другие произведения Честертона – всего лишь еще один вид публицистики, а романы Бернаноса не представляют особого интереса. Среди них не было и великих теологов. Единственным важным неокатоликом, отважившимся вступить в область теологии, был Леон Блой – с довольно незрелыми и абсурдными выводами, которые, теологически рассуждая, всегда были на грани ереси, а иногда граничили с богемным китчем: к