Ненужная ректорша. Развод по королевскому приказу - Майкл Скофилд

class="p1">Рейнар вдохнул.

— Там остались люди, которые ещё будут бороться за старый трон. Остались семьи, которым нужно открыть архивы. Остались суды, которые нужно провести. Я сломал власть крови, но не построил ничего взамен.

— Ты снова хочешь быть королём?

Он покачал головой.

— Нет.

— Тогда кем?

Он не сразу ответил.

— Человеком, который отвечает.

Мира долго смотрела на него.

Потом сказала:

— Пиши письма.

Он замер.

— Тебе?

— Да. Но я не обещаю отвечать.

Рейнар закрыл глаза на мгновение.

Когда открыл, в них были слёзы.

Он не спрятал их.

— Я буду писать.

— Не красиво.

— Постараюсь честно.

Она кивнула.

— Лучше.

Он повернулся ко мне.

Между нами больше не было брака.

Не было короны.

Не было прежней надежды.

Только прошлое, которое нельзя отменить, и будущее, где придётся жить рядом с его последствиями.

— Элиана.

— Рейнар.

Он слабо улыбнулся.

— Кажется, это прощание звучит лучше прошлого.

— Прошлое у нас вообще было плохо написано.

— Ты бы переписала?

Я посмотрела на Миру.

На академию.

На детей.

— Нет. Я бы сожгла черновик и начала другой.

Он кивнул.

— Справедливо.

— Живи, Рейнар.

— Это приказ?

— Нет.

Я посмотрела ему прямо в глаза.

— Ответственность.

Он принял.

И ушёл.

Не королём.

Не мужем.

Не героем.

Человеком, который наконец понёс то, что должен был поднять давно.

Сера — уже не Серафина Лаур, а Сера Лаурен — пришла ко мне вечером.

Её охраняли двое студентов, и Эрик специально встал так, чтобы она видела: он не доверяет ей ни на вдох.

Она это заметила.

— У вас суровая охрана.

— Он пытался убить меня в первую ночь. Теперь растёт.

Эрик буркнул:

— Я слышу.

— На это и рассчитывала.

Сера стояла передо мной без украшений, в простом сером платье, которое кто-то дал ей после битвы. Без гранатовых губ. Без шпилек-корон. Без роли.

Впервые она выглядела моложе.

И усталее.

— Что со мной будет? — спросила она.

— Суд памяти.

Она кивнула.

— Я думала, темница.

— Возможно, после суда.

— Казнь?

Я посмотрела на неё.

— Ты хочешь?

Она вздрогнула.

— Что?

— Умереть проще, чем жить среди тех, кому причинила боль.

Её лицо исказилось.

— Я не прошу лёгкого.

— Хорошо.

Марта стояла у окна, слушая.

Сера повернулась к ней.

— Я помню теперь всё. Даже то, что не хотела. В детской… я могла отпустить ребёнка. Хоть на секунду. Дать вам убежать. Я не сделала.

Марта молчала.

— Я не прошу простить, — сказала Сера.

— И не получишь, — ответила Марта.

Сера кивнула.

— Знаю.

— Но будешь свидетельствовать, — сказала я.

— Да.

— Против Хранителей, против старого двора, против себя.

Она подняла глаза.

— Да.

— Тогда начнёшь с имён детей, которых видела.

Сера побледнела.

— Их много.

— Значит, начнём сегодня.

Она опустилась на стул.

И начала говорить.

Марта записывала.

Не потому что простила.

Потому что правда была важнее её отвращения.

Иногда справедливость начинается именно так: не с великого суда, а с женщины, которая записывает имена тех, кого другая женщина помогла украсть.

Ночью, когда академия наконец стала тихой, я вышла в разрушенный сад.

Люциан был там.

Разумеется.

Он стоял у сломанного фонтана, глядя на небо, как человек, который спорит со звёздами и считает, что пока выигрывает.

— Верна сказала лежать, — сказала я.

— Я лежал.

— Сколько?

— Неприлично мало.

Я подошла ближе.

— Ты специально не слушаешь лекарей?

— Только когда они правы.

— Удивительно, что ты вообще жив.

— Многих это раздражает.

Мы помолчали.

Снег начал падать снова.

Мягкий. Медленный. Настоящий.

— Ты помнишь? — спросила я.

Он не сделал вид, что не понял.

— Не всё.

— А что?

Он посмотрел на серебряную булавку на своём камзоле.

— Помню башню. Помню Сердце. Помню, что отдал чувство, которое могло сделать меня уязвимым.

— Жалеешь?

Он долго молчал.

— Нет.

Я отвернулась.

Не от обиды.

От боли.

Люциан продолжил:

— Но это не значит, что я не хочу узнать его снова.

Я посмотрела на него.

Он стоял близко.

Не слишком.

Ровно настолько, чтобы между нами оставался выбор.

— Ты понимаешь, что я не обещаю ничего простого?

— Я жил в проклятой академии, работал с мёртвыми портретами, был заперт в башне собственной вины и теперь связан с ректоршей, которая считает прыжок с галереи допустимой стратегией. Простое меня уже вряд ли спасёт.

Я невольно улыбнулась.

— Это было необходимо.

— Это было безумно.

— Иногда это одно и то же.

Он посмотрел на меня.

Серьёзно.

— Я не помню, как начал любить вас.

Сердце дрогнуло.

— Люциан…

— Но когда вы смотрите на меня так, будто я не имею права исчезнуть, мне хочется остаться. Когда ваша дочь смеётся, мне хочется, чтобы этот звук повторился завтра. Когда эта академия дышит, я понимаю, что дом — не всегда место, куда возвращаешься по памяти. Иногда это место, где впервые хочешь остаться.

Он сделал паузу.

— Возможно, любовь начинается не только с воспоминания.

Снег падал между нами.

Я протянула руку.

Он взял её.

Теплее, чем раньше.

Живее.

— Тогда начнём без памяти, — сказала я.

— Опасное предложение.

— Ты жалуешься?

— Предупреждаю.

— Поздно.

Он улыбнулся.

На этот раз по-настоящему.

Не широко.

Не красиво.

Так, будто улыбка тоже училась заново.

И я подумала: да, вот это начало мне нравится больше.

На следующий день Ночная Корона открыла первые настоящие классы для освобождённых детей.

Не уроки боевой магии.

Не защитные построения.

Сначала — имена.

Потом — письма.

Потом — право говорить “нет”.

Мира сидела среди детей, не впереди и не отдельно. Рядом с Сольвейг, Касом и маленьким мальчиком, который всё ещё спрашивал, придёт ли мама.

Она писала своё имя на листе.

Медленно.

Старательно.

Мира Вейр.

Потом подумала и добавила ниже:

просто Мира.

Я увидела и не стала поправлять.

Ректорское кресло в Общем зале больше не поднималось из пола.

Пока.

Академия молчала уважительно.

Она училась не требовать.

Как и все мы.

Через неделю из столицы пришли первые вести.

Трон действительно треснул. Не символически. Камень в Большом зале раскололся от основания до спинки. Совет распался на три враждующие группы. Несколько дворянских домов попытались обвинить во всём Хранителей и отречься от старых договоров, но архивы Ночной Короны уже отправили копии документов в города, храмы, гильдии и деревни.

Правда разошлась быстрее приказов.

Рейнар писал.

Первое письмо было коротким.

Мира, сегодня я открыл архив восточного крыла дворца. Нашли двадцать три договора. Я передал их суду памяти. Я не прошу ответа.

Мира прочитала.

Сложила лист.

Потом сказала:

— Пусть пишет дальше.

Я кивнула.

— Передам.

Она подумала.

— Нет. Я сама.

И написала:

Пиши имена, не оправдания.

Я отправила письмо без единого исправления.

В конце месяца мы провели первый открытый суд памяти.