Игра и грани - Марина Серова

не бывало занимал свою привычную позицию у стойки, словно и не покидал ее. На нашем столе, будто возникнув из ниоткуда, стояла новая, только что сваренная для меня порция кофе в турке. Терпкий, насыщенный, знакомый до боли аромат ударил в нос, и я почувствовала, как на душе становится спокойнее и увереннее. Я молча подошла к стойке и положила перед Артемом купюру. Он кивнул, одним движением приняв плату, и снова отступил в свою молчаливую тень, не задав ни одного вопроса. Как же здорово, когда тебя понимают без слов, чувствуют твое состояние и при этом не лезут в душу с расспросами, сохраняя эту драгоценную дистанцию.

Мы с Морозовым снова устроились за своим столиком. Я достала телефон, чтобы занести первые, самые важные заметки — имена, ключевые даты, суммы. В этот момент женщина с книгой, все это время неподвижная, как зачарованное изваяние, наконец поднялась. Она не посмотрела в нашу сторону, не выразила никаких эмоций. Она просто закрыла книгу, аккуратно положила ее в сумку и, плавно скользя, вышла на улицу, растворившись в сгущающихся сумерках. Мы продолжили обсуждение, я уточняла детали, выстраивая в голове примерный план действий.

И вдруг, буквально через несколько минут, из-за стекла донесся оглушительный, разрывающий вечерний покой скрежет шин, тут же перешедший в глухой, костоломный удар, от которого содрогнулось даже стекло в окне кофейни. А потом — крики, нарастающий, панический гул толпы, отдельные возгласы: «Вызовите скорую!», «Смотрите!»

Мы застыли на секунду, переглянувшись, и одним порывом, одним инстинктом рванули к выходу, опрокидывая стулья.

На улице в мертвенном, искусственном свете фонарей и фар случайно остановившихся машин уже собралась кучка людей. Прямо напротив входа в кофейню, на проезжей части, лежало неестественно выгнутое, неподвижное тело. Я подошла ближе, и ледяная волна прокатилась по моей спине. Я узнала женщину с книгой. Ее сумка валялась неподалеку, из нее выпала та самая книга в темном переплете. Бежевое пальто буквально светилось, отражая электрическое сияние вечернего города.

В нескольких метрах от ее тела, посреди проезжей части, стояла темная дорогая иномарка. Премиальный коричневый внедорожник. Его передняя правая фара была разбита, на капоте зияла вмятина. А водительская дверца была распахнута настежь, болтаясь на ветру. Машина была абсолютно пуста.

Я медленно, очень медленно обернулась к Морозову. Его лицо побелело, под цвет застывшего на тротуаре снега, глаза были прикованы к машине, в них читался шок, непонимание и стремительно нарастающий ужас.

«Моя…» — произнес он беззвучно.

Я непроизвольно сдвинула брови, не сразу поверив тому, что прочитала по его губам.

— Моя… — повторил он уже свистящим шепотом.

Сомнений не оставалось. Это была его иномарка. Та самая, которая вальяжно стояла на два парковочных места, когда я подошла к кофейне. Машина, на которой он приехал и ключи от которой я собственными глазами видела, когда он только-только неловко подсел за мой столик. Эти ключи он потом клал на стол, ронял на пол, снова убирал — они должны были быть при нем. Но водителя не было. А женщина, с которой мы сидели в одной кофейне, была мертва.

Глава 2

Я быстрым шагом направилась к месту происшествия. Возле тела я опустилась на колени, и ледяной холод асфальта мгновенно просочился сквозь тонкую ткань джинсов, заставив меня содрогнуться. Казалось, эта пронизывающая стужа шла не от земли, а из самого тела, лежащего передо мной. Моя рука сама потянулась к карману, и два пальца автоматически легли на прохладный экран смартфона, уже вырисовывая цифры 112. Пальцы дрожали — предательски, против моей воли. Внутри все сжалось в тугой ледяной комок, который мешал дышать. Где-то в глубине сознания шевельнулась мысль: всего полчаса назад я пила кофе и строила предположения о бизнес-интригах аккурат напротив этой женщины, а теперь вот — холодный асфальт и смерть.

Я механически проверила пульс, хотя с первого взгляда было ясно — чуда не случится. Тело приняло ту неестественную позу, которая не оставляет сомнений, когда его с такой силой отбрасывает от капота. Кончики пальцев ощутили лишь холод кожи, ни единой пульсации. Да, она мертва.

Отстраняясь от щемящей жалости, я позволила себе одну-единственную человеческую мысль, прежде чем снова надеть маску профессионала: надеюсь, смерть была мгновенной. Надеюсь, она ничего не успела понять и не мучилась.

— Скорую уже вызвали? — спросила я четко, оценивая обстановку опытным взглядом. Мое тело сохраняло профессиональную собранность, движения оставались выверенными, хотя внутри все сжалось в тугой узел. Голос прозвучал ровно, без дрожи — этому меня научили годы работы.

— Да, и полицию тоже, — донесся из темноты чей-то обезличенный ответ.

Я окинула взглядом собравшихся. Человек пятнадцать, не больше. Половина застыла в оцепенении, остальные суетились, не зная, куда приложить руки. И пока обычные люди переживали шок, мой мозг, годами тренированный работать в кризисных ситуациях, уже анализировал детали. Десять-двенадцать человек держали в руках телефоны, снимая происходящее под разными углами. Меня слегка коробила эта всеобщая страсть к фиксации чужих трагедий, но профессиональная часть сознания уже благодарно отмечала: завтра у меня будет полная картина происшествия со всех возможных ракурсов. «Спасибо вам, непрошеные видеокорреспонденты, — с горькой иронией подумала я. — Ваши ролики сэкономят мне время. Вы же обязательно выложите их в соцсетях, отправите на новостные сайты…»

Заставив себя дышать глубже, я бегло, почти по-профессиональному осмотрела тело, стараясь не задерживать взгляд на искаженных чертах лица, на широко раскрытых глазах, застывших в вечном удивлении. Несмотря на свою деятельность, видеть мертвых мне доводилось нечасто. Мои дела обычно вращались вокруг измен, мошенничества, кражи корпоративной информации. И каждый раз, сталкиваясь со смертью лицом к лицу, я ощущала одну и ту же странную волну, накатывающую изнутри, — смесь холодного, почти клинического профессионального интереса (а что случилось? как? какие детали?), щемящей, беспомощной жалости к незнакомому человеку, чья жизнь оборвалась так внезапно и нелепо, и простого, первобытного животного ужаса перед необратимостью и безразличием смерти.

Морозов все это время стоял позади, в нескольких шагах, и я чувствовала его присутствие спиной, ощущала его молчание — тяжелое, густое, почти осязаемое, как физическое давление. Он не подходил ближе, не пытался ничего трогать, не произносил ни слова, но и не уходил. «Оцепеневший, — подметила я про себя, анализируя его состояние так же, как и все остальное. — В ступоре. Но не сбежал». И в моей голове этот факт начал медленно, но верно складываться в пользу его непричастности. Мой профессиональный опыт подсказывал: виновные в подобной ситуации обычно ведут себя иначе — либо бросаются уничтожать улики, суетятся, пытаются что-то объяснить, либо, наоборот,