Решётка и клятва - Cinder

нужды. Гэс сидел на валу со своим рожком и не спал. У казармы под новой крышей храпели шестьдесят человек. В кухне горел огонь, и Марта шуровала в нём кочергой, хотя варить было нечего и не для кого. На берегу, в двадцати шагах от воды, чернел раздетый остов, и над ним торчали обгорелые рёбра шпангоутов, и я поймал себя на том, что смотрю на него уже не как на материал.

А над воротами висел кусок луны, и створки в этом свете выглядели так, будто стояли тут всегда.

Я посмотрел на створки, на оковку, на собачку, которую придумал мальчишка, и сказал вслух то, о чём думал последние полчаса и о чём, судя по его лицу, он думал уже давно.

— Тобиас. Мы его сегодня заперли внутри.

— Ага, — сказал Тобиас. — Вместе с собой.

Глава 20

Считает тот, кто не читает

Стену мы дожали до верха за четыре дня.

Она стояла, и стояла хорошо: шесть шагов пролома, заложенных ровной кладкой на растворе, с перевязкой швов, с двумя рядами тёсаного камня по низу и с перемычкой из кованой шины над тем местом, где когда-нибудь будет бойница. Я обошёл её с отвесом трижды и трижды получил одно и то же: вертикаль честная, нагрузка идёт вниз, по центру, никуда не уводит.

«Оценка» выдала двадцать шесть процентов, и я эту цифру никому не сообщил, хотя очень хотелось: в форте про проценты не знал никто, и объяснять, откуда я их беру, мне было нечем.

Зато я сказал другое. Я вышел к ужину, влез на камень у кухни и объявил вслух, что восточная стена закрыта и что теперь у нас есть стена, ворота и вода, и что человек, который два месяца назад приехал сюда с одним углём за ухом, лично считает, что это очень много. Орали минут пять. Нейт объявил, что при прошлом капитане стену вообще не чинили — ломать её было некому, — и на него зашикали.

Я спал в ту ночь как убитый и проснулся совершенно счастливым, и вот этот день, как потом выяснилось, стал последним таким за очень долгое время.

Ливси пришёл ко мне на пятый день, утром, и пришёл он не так, как приходит человек с новостью, а так, как приходят с неприятным разговором, который откладывали.

— Мастер. У меня не сходится.

— Что не сходится?

— Вода.

Он сел рядом на камень и выложил на колени свои палки.

Их у него было теперь три. Первая, старая, портовая, вся в зарубках по самый торец, шла у него под людей и под дни. Вторая была под вёдра. Третья, самая новая, вырезанная из обрезка нашей же лиственницы, шла под то, что он называл «работой», а что там означала каждая зарубка, знал он один, и объяснить это мне ни разу не сумел, хотя пробовал дважды и оба раза сдался на середине.

Я к этим палкам привык и давно перестал их замечать. А зря: на них лежал весь учёт форта, и второго такого учёта у нас не было.

— Вот смотри, — сказал он. — На раствор идёт вода. Я её считаю от корыта: сколько вёдер зачерпнули, столько зарубок. За четыре дня вышло сто шестьдесят два ведра.

— И что?

— А раствора мы сделали на сто сорок три.

Я посидел, посмотрел на его палки, взял свою тетрадь и посчитал сам.

Считал я минут двадцать, и считал добросовестно: по объёму уложенной кладки, по толщине шва, по расходу извести из бочек, по числу замесов, которые Кларк вёл в трёх корытах и которые я записывал сам, каждый вечер, в свою обёрточную тетрадь. Всё сошлось красиво. У меня вышло сто сорок восемь вёдер, плюс-минус три на расплёскивание и на мытьё корыта.

Сто сорок восемь — это была хорошая цифра. Она была получена правильным способом, из правильных исходных данных, человеком, который умеет считать и которому за это в прошлой жизни платили деньги.

— Ливси, — сказал я. — У меня сто сорок восемь.

— А у меня сто шестьдесят два.

— Значит, где-то ты сбился.

Я сказал это спокойно, доброжелательно и совершенно не думая, и сказал я это во дворе, у кладки, при Кларке, при Теде и при четырёх, которые носили камень.

— Я не сбился, — сказал Ливси.

— Четырнадцать вёдер — это две зарубки не в ту сторону. — Я уже листал тетрадь дальше и уже думал о другом, и думал я, помнится, про бойницу. — Это бывает у всех, Ливси. У меня вон в первый день три доски ушло не по той стороне отметки, и я про это всем рассказываю, чтобы не так стыдно было.

Он ничего не ответил.

Я поднял голову, и он сидел ровно так же, как сидел, и палки лежали у него на коленях, и лицо у него было совершенно спокойное, и вот это спокойствие я запомнил и потом вспоминал много раз.

— Ну ладно, — сказал он и встал. — Может, и сбился.

И ушёл.

Кладка начала сыпаться через два дня.

Заметил не я. Заметил Тим.

Он ковырял стену щепкой — как ковыряют стены все шестилетние люди на свете, обстоятельно и без всякой цели, — и в какой-то момент обнаружил, что щепка входит в шов, и обрадовался, и наковырял полную горсть, и понёс показывать Марте: в его картине мира Марта была главной по всему, что можно принести в горсти.

Марта пришла с этим ко мне и не сказала ни одного слова. Она просто встала передо мной и раскрыла ладонь.

Я побежал.

Участок был внизу, у самого основания, слева от центра, длиной шагов в полтора и высотой в три ряда.

Раствор в швах на этом куске не взялся. Он не застыл, не окаменел и не схватился с камнем — он остался ровно тем, чем был в корыте, только высох, и сделался серой трухой, и выковыривался пальцем на всю