Три раны - Палома Санчес-Гарника

более и более взволнованных людей в нерешительности металась взад и вперед, никто не мог понять, откуда исходит опасность. В напряженном ожидании прошло не меньше нескольких часов, и, наконец, одна из дверей центрального здания распахнулась.

Услышав скрип засовов, все бросились к проходу, сбившись в разгоряченную массу. Марио влился в группу мужчин, столпившуюся на площадке напротив единственной открытой двери. Вдруг раздалась пулеметная очередь, и все вжали головы в плечи. Те, что прорвались к дверям первыми, испуганно отступили, оттеснив напиравших сзади. Кто-то оступился и упал, попав под ноги бежавшим от собственного страха. Суетливую многоголосицу и толкотню разорвал громкий командный голос:

– Успокоились все!

Эти слова повторились несколько раз, им вторил другой голос, требовавший порядка. Наконец, узники замолкли.

– Первыми выходят уголовники, те, кто сидит по обвинению в преступлении. Военным и фалангистам ждать своей очереди.

– Выпустите нас отсюда! Мы сгорим в пожаре, как крысы!

Первого крикуна поддержали и другие голоса, тем временем часть людей выходила вперед, остальные отодвигались, освобождая им путь.

– Волноваться не о чем! – крикнул кто-то, просунувшись в дверь галереи. – Небольшой пожар в пекарне уже потушили. Опасности нет, так что можете успокоиться.

Недовольный шепот пробежал по хмурой толпе. Уголовники, отводя глаза, продолжили пробиваться на выход, а политические стояли и ждали. Марио на секунду смутился, но тут же собрался и влился в ряды тех, кто выстраивался перед дверью. Он шел, склонив голову, боясь, что его узнают и скажут, что он не совершал никакого преступления. Шаг за шагом он продвигался по коридору к выходу под холодным взглядом тех, кто прижался к стенам, ожидая своей участи. Выходя, Марио поднял глаза и столкнулся взглядом с человеком, делившим с ним камеру последний месяц. Он знал, кто такой Марио и за что его задержали. Их обоих арестовали за то, что они были похожи на фашистов. Не потребовалось никаких доказательств, никаких обвинений, достаточно было просто выглядеть как человек из обеспеченной семьи. Марио задержал дыхание, но его товарищ по несчастью отвел глаза и крепко сжал челюсть, словно желая Марио удачи, надеясь, что тому повезет, потому что он смелее или умнее.

Всех, кто попал в центральное здание, отконвоировали вдоль по коридору до дверей какого-то кабинета. Там заключенных выстроили в очередь и скомандовали заходить по одному внутрь и называть имя, фамилию и статью. Когда очередь дошла до Марио, ноги его дрожали. Он вспомнил слова Луисы: ему нельзя было вести себя как маменькиному сыночку, он должен был убедить всех, что он убийца.

Глубоко вдохнув, он сжал кулаки и решительно вошел в кабинет. Там за столом сидело четыре ополченца. Они говорили между собой и просматривали какие-то документы. Немного в стороне, опершись о стену, стояла Луиса с винтовкой в одной руке и сигаретой в другой. Она посмотрела на него краешком глаза и повернулась к столу, игнорируя его присутствие. Марио ответил ей равнодушным взглядом, чувствуя внутри непонятную радость от того, что она тоже здесь. Встав напротив стола, он сложил руки за спиной, чтобы никто не видел, что они у него дрожат. Крепко сцепил пальцы в замок. Поднял подбородок и вдохнул, пытаясь успокоиться.

– Имя?

– Фаустино Моралес Корраль.

Голос Марио звучал твердо и уверенно. Сидевший по центру принялся просматривать списки.

– Нашел, – сказал он, наконец, ткнув в список карандашом. – Фаустино Моралес, сидит в ожидании суда за убийство.

– Так ведь его уже отправили на фронт.

– Здесь поставили отметку, но потом стерли.

Пока ополченцы пытались выяснить, в чем дело, Луиса отрешенно смотрела в стену, словно ее это не касалось. Марио стоял, не двигаясь с места, стараясь не растерять решимость, утекавшую из каждой поры его тела.

– Кто вел учет шестнадцатого числа?

– Селестино, – ответила Луиса. – Я была с ним. Если хотите, могу разыскать его и уточнить.

– Его сейчас нет, – ответил тот, что сидел слева, – он вчера уехал с партией заключенных из Сарагосы.

– А ты его помнишь? – спросили у Луисы.

Она бросила на Марио короткий взгляд и наморщила лоб.

– В тот день было много народа. Некоторых уже было отправили на фронт, но потом Селестино засомневался и отыграл все назад. Вы же знаете Селестино. Может быть, это один из них.

Ополченец, сидевший по центру, посмотрел на того, что справа.

– Меня в тот день не было. Но этот парень мне чем-то знаком.

– Имя или лицо?

– Не знаю… не уверен. Я за последние недели видел столько лиц, что все они кажутся одинаковыми.

– Ладно, тогда будем считать, что ты Фаустино Моралес Корраль.

– Да, это я, – ответил Марио.

– И чего же ты хочешь?

– Выйти отсюда, – убежденно произнес Марио, ни капельки не переигрывая.

– И что же ты будешь делать, если я выпущу тебя?

Марио вздернул подбородок и сказал, стараясь, чтобы слова его звучали как можно весомее.

– Вступлю в ополчение и буду сражаться. Здесь от меня немного толку.

– Тебя обвиняют в убийстве двух охранников, – сидящий смерил его взглядом. – Ты не похож на убийцу.

Марио вызывающе посмотрел на него в ответ, стараясь вложить в свой взгляд всю сдерживаемую ненависть, вызванную смертью друга.

– На убийцу нужно быть похожим?

– Не могу представить тебя себе с оружием в руках.

– Дай мне пистолет, и я прямо здесь покажу тебе, на что я способен.

Ополченец недоверчиво и с сомнением поглядел на него. Затем опустил глаза на его ноги.

– У тебя слишком дорогая обувь.

Марио опустил глаза. Из всей одежды, в которой он вышел из дома в то июльское воскресенье, на нем оставались только трусы и кожаные туфли без шнурков, потрескавшиеся от пыли и исцарапанные о бетонный пол. Не было даже носков. Он саркастически улыбнулся и поднял лицо.

– Это, можно сказать, наследство. У покойника оказался мой размер, а ему они уже были ни к чему.

– Так значит, ты хочешь влиться в ряды?

– Сию же минуту, как только вы выпустите меня отсюда.

– В UGT, я полагаю.

– Нет, я хочу вступить в CNT.

Ополченец нахмурил брови и внимательно вчитался в бумагу, которую держал в руках.

– Но здесь сказано, что ты уже состоишь в UGT.

Марио бросил быстрый взгляд на Луису. Он не знал, что именно отвечать.

– А что, человек не может поменять взгляды? – спросил он, пытаясь сохранять спокойствие.

– И ты, значит, поменял?

– Шесть месяцев тюрьмы дают много пищи для размышлений. Сегодня нам нужен анархизм, социализм слишком мягкотел.

Ополченец довольно улыбнулся. Затем взял лист бумаги и начал что-то писать, одновременно с легкой полуулыбкой на губах разговаривая с Марио.

– Оружием пользоваться умеешь?

– Я же сказал, дай мне