Правило плохого парня - Морин Мур

это будет лучший День благодарения из всех, что у нас были. Особенно потому, что Томми принесет свою жареную индейку.

Я смеюсь и закатываю глаза. Этот человек всегда думает только о трех вещах: еда, хоккей или секс.

— Знаешь, День благодарения мой любимый праздник, — расплетая наши руки, я касаюсь тонкой цепочки на его шее, на которой все еще висит мое кольцо, и, обхватив ее пальцами, нежно притягиваю его к себе. — И сегодня я благодарна за многое, но больше всего я благодарна тебе. Благодарна за то, что ты переступал черту каждый раз, когда я просила тебя оставаться на своей стороне, что ты меня дразнил и сводил с ума. Что не позволил мне сдаться, когда я хотела все бросить. Я благодарна за то, что могу любить тебя, Сейнт. И за то, что могу быть любимой тобой.

Он качает головой.

— Ты даже не представляешь, как я схожу с ума по тебе. Как одержим каждой твоей частичкой. Как сильно я тебя люблю. Ты — самое чистое, доброе, что я когда-либо знал. Моя Золотая Девочка.

Сейнт стирает мои слезы. Несомненно, самые счастливые из всех, что я когда-либо проливала.

— Знаешь, до всего этого мы с Мэйси установили правило: никогда не влюбляйся в плохого парня…

Его губы изгибаются в самодовольную ухмылку.

— Тогда нарушь ради меня это правило, малышка.

ЭПИЛОГ

СЕЙНТ

5 МЕСЯЦЕВ СПУСТЯ

— Думаю, ты можешь быть моим талисманом, Золотая Девочка, — я целую чувствительное местечко за ее ухом, от чего она всегда становится податливой в моих руках. — И ты знаешь, насколько суеверны хоккеисты. Значит, я должен буду удержать тебя навсегда.

Ее смех нежный и сладкий возле моего уха, почти такой же сладкий, как вкус ее губ.

— Ты бы выиграл «Frozen Four» и без меня.

Она, как обычно, недооценивает, насколько сильно я в ней нуждаюсь. Я планирую провести остаток ночи, показывая ей это.

— Боже, ты был таким горячим там, — шепчет она, запуская пальцы в мою цепочку и притягивая меня к своим губам, которые замирают в сантиметре от моих. Когда я наклоняюсь для поцелуя, ее губы изгибаются в сексуальной ухмылке, и она отстраняется — достаточно близко, чтобы я чувствовал ее дыхание на губах, но недостаточно для поцелуя. Дразнит меня. Сводит с ума. Но мне это нравится.

Я обожаю, что за время, проведенное вместе, она стала увереннее и игривее, и теперь не стесняется говорить мне, чего хочет.

— Меня так возбудило, как ты забил тот гол.

— Да? Покажешь мне, малышка?

Она проводит языком по нижней губе, и мой член едва не рвется сквозь спортивные штаны.

— Ну, наверное… но у меня всего час времени на льду.

Из меня вырывается глубокий стон.

— Ты убиваешь меня.

Не поцеловав меня, она отпускает цепочку и делает шаг назад. Как будто это может остановить пульсацию между ее ног.

— Прости, но мне нужно сосредоточиться. Ты слишком отвлекаешь.

Наклонившись, она снимает защиту с лезвий, кладет ее на бортик и направляется к выходу на лед.

Мои губы кривятся в ухмылке, когда я следую за ней.

— Это все из-за твоих чертовых юбок, — сегодня на ней ярко-желтая. Короткая, едва прикрывающая ягодицы. Ее боди почти такого же оттенка, и вместе они делают ее похожей на солнце. Буквально моя Золотая Девочка.

— А существует фетиш на юбки? Потому что я почти уверена, что у тебя он есть.

Я подъезжаю сзади и шлепаю ее по заднице, ее смех эхом отражается от стен катка.

— Я тебя насквозь вижу, малышка, — мои ладони обхватывают ее бедра, когда я притягиваю ее к себе, прижимаю спиной к груди и наклоняю голову к ее шее, покусывая место, где она переходит в плечо. — Ты провоцируешь меня, потому что хочешь, чтобы я гонялся за тобой по катку. Я помню, как тебе понравилось, когда я связал тебе руки и заставил сквиртить прямо мне на лицо в штрафном боксе. Это было прямо там…

Мои слова затихают, когда я поднимаю руку, беру ее подбородок между пальцами и поворачиваю голову к себе. Ее дыхание становится учащенным, поверхностным, когда она прижимается попкой ко мне.

Да, она помнит все то грязное, что я сделал в тот день. Я почти уверен, что она кончила еще сильнее, зная, что кто-то мог войти. Это было наше время на льду, но это не значило, что каток был закрыт.

Моя грязная девочка.

Внезапно я опускаю руку и отъезжаю назад, создавая дистанцию между нами, и она резко поворачивается, ее зеленые глаза пылают, губы приоткрыты.

— Забыл, что тебе нужно сосредоточиться. Прости, детка, — ухмыляюсь я.

На секунду она просто пронзает меня своим пристальным взглядом, и я сдерживаю смешок, потому что она получает то же самое, что давала мне. Она упирает руку в бедро и поднимает бровь.

— Хорошо. Ты остаешься на своей стороне льда, а я останусь на своей.

— О, да?

— Угу.

Она притворяется, будто ей все равно, точно так же, как делала, когда мы встретились здесь несколько месяцев назад. Тогда я знал лучше, и сейчас знаю точно.

Все изменилось за последние почти шесть месяцев. В наших жизнях.

Мы изменились.

Но единственное, что осталось неизменным, — это то, как безумно я одержим ею.

Как сильно я ее люблю.

Она — лучшее, что когда-либо случалось со мной, и я не трачу впустую ни одного дня.

Мы проводим каждую ночь, обнявшись в нашей постели. Ну, не совсем нашей. Но я провожу большую часть времени в ее квартире, и она начинает казаться мне домом.

Мы не торопимся, просто проживаем каждый день и наслаждаемся тем, что можем быть вместе в спокойствии, не оглядываясь через плечо и не ожидая, когда случится что-то плохое.

И я пока не готов оставить маму. Для нее это было огромным испытанием с тех пор, как моего отца приговорили к сроку. Он отбывает всего год в государственной тюрьме за побои, что слишком мало за тот ад, через который он заставил ее пройти. Нас обоих.

Но моя мама подала заявление о защите от него, когда он выйдет, и, клянусь, я никогда не был так горд. Я мечтал об этом большую часть своей жизни — чтобы однажды она могла быть свободной. Могла иметь покой. Могла быть счастливой. Каждый день — это шаг для нее.

Она начала терапию у психолога пару месяцев назад, и после того, как рассказала мне, как сильно это помогает ей исцеляться, я наконец начал ходить на