Деревенские истории - Анатолий Константинович Ехалов

северов, армейских и спортивных карьер, чтобы «покрестьяновать всласть». Так уж устроена братская взаимосвязь, видимо, что и жить друг без друга они не могли, и вместе ничего не получалось.

По жизни они были соперники. И дома, и в школе, и на лыжне, и на крестьянской ниве. Если один начинал строить дом, то тут же начинал строить и второй. Только один строил его на одном конце деревни, у реки, то второй – на другом, у леса. Если у одного усадьба развивалась в горизонтальной плоскости, то у второго – в вертикальной.

Хотя строились они одинаково долго. В одиночку скоро ли дома возводить…

В то утро Федор ползал по крыше своего будущего дома, пытаясь затащить на нее шифер, когда внизу появился бывший лесник Ванька Деянов, маявшийся бездельем и похмельем. Ваньке Деянову как истинному пролетарию тоже не по душе было фермерство и кулачество. Поэтому он не упускал случая каким-либо образом помешать его развитию.

– Ты чего тут нечевухой занимаешься? – насмешливо крикнул снизу Ванька. – А братан твой ночью целый сундук добра с райцентра притащил…

Стрела зависти, пущенная коварно Ванькой Деяновым, попала в точку. Трудовой запал у Федьки улетучился. Он безо всякого интереса вытащил еще пару листов шифера на крышу и больше уже ничего делать не мог.

Федор оставил новостройку и пошел в барак к брату, сжигаемый ревнивым любопытством.

Василий уже встал и разбирал вчерашнюю добычу, примеряя лыжные ботинки. Ботинки, хотя были и велики размера на три-четыре, все же производили благоприятное впечатление своей основательностью и почти металлической прочностью кожи на подошве.

Довольный Василий вышел на луг примериться: каково будет в этой обутке на сенокосе. Он взял косу и взмахнул ею. Но тут же коса, молнией сверкнув на солнце, полетела в сторону, а Василий оказался на земле кверху ногами. Подошвы лыжных ботинок скользили по траве не хуже, чем по льду. Василий попытался встать на ноги и снова оказался на земле.

Тут-то и увидел его шедший в барак брат Федька.

– Чего это он, пьяный, что ли? Или заболел?

Василий поднялся на колени, добрался до огорода и по огороду выбрался на деревянные мостки, где подошвы уже так не скользили.

– Вот решил вспомнить молодость, поразмяться, – сказал он братану Федьке.

– Что это у тебя за ботинки на ногах? – спросил ревниво Федор.

– Купил вчера по случаю! – Василий притопнул кожаной подошвой по мосткам.

– Дорого ли? – справился заинтересованно Федька.

– А ты угадай! – как бы нехотя раскрывался Василий, хотя на самом деле его так и подмывало сразить братана.

– Говори, не томи!

– А не хочешь ли: пара… коробка спичек не стоит. Я всю партию окучил. Пятьдесят пар.

Федору как-то сразу стало и тоскливо, и обидно, и досадно. Он хотел было сохранить гордость и уйти, не сказав ни слова. Но продолжал стоять, как приклеенный.

– Продай десяток, – без всякой надежды сказал Федор. – Две цены дам.

Василий торжествующе захохотал.

– Они теперь в цене знаешь как улетели. Я ведь их на себе пер. Пусть они у меня на чердаке лучше лежат, цену набирают. Через год они, может, на машину потянут.

Федору было не по себе. Обскакал его братан. И круто. Ни слова не говоря, он переоделся и пошел на дорогу ловить попутку.

…Через час он уже был в районе и приступил к обследованию магазинов. Ничего подходящего, на чем можно было сделать скорый бизнес, он не нашел. Среди уцененных товаров попадалась какая-то ерунда. То партия перьевых ручек, то партия самоварных труб без самоваров, то детские шапочки из соломки, выпущенные еще в шестидесятых годах и до сих пор не проданные.

С обеда Федор решил пройтись по базам. И был прав. На базе райпотребсоюза он выяснил, что еще в семидесятых на склад была привезена большущая партия… беговых коньков без ботинок, из которых ни одна пара не была продана. Однако искать их ни у кого не было никакого желания.

Федор на рысях бросился в магазин, купил коробку конфет, бутылку сладкого вина и, вернувшись, упал перед остолбеневшими райпотребсоюзовскими тетками на колени.

– Девки! – взмолился Федор. – Христом Богом молю, найдите.

– Да на что тебе это ржавое железо? – испуганно сопротивлялись бабы.

– Бабы, найдите!

Все же настойчивостью странного покупателя сопротивление было сломлено. К вечеру на нанятой в райпо машине Федор вез в родную деревню четыреста пар беговых коньков.

Коньки глухо позвякивали в кузове, мелькали темные елки, сырые низины и сосновые взгорки…

На душе у Федора был подъем. Он и сам не мог сказать, зачем нужны ему эти беговые коньки, но всей своей кожей, всеми ее порами Федор чувствовал, что попал в какой-то новый, неизведанный поток жизни, который скоро вынесет его в счастливое и богатое будущее…

Глава 6. Гусаков-старший доит Чудему

В тот день около полудня Санька Горошина, сопровождаемая Бурбулем и ярушками, не успев дойти до владений Василия Гусакова, была остановлена невероятным зрелищем: Василий Гусаков доил посередь луга корову Чудему.

Надо сказать, братья Гусаковы на самом деле были не так просты, как могло показаться с первого взгляда. Василий, чтобы подмазаться к новой демократической власти, в расчете на поддержку и кредиты, заведя корову, дал ей мудреное, но политически выдержанное имя: Чудема, что означало Чубайс и Демократия. Когда появился теленок, то его Гусаков окрестил Габерелем, что означало: Гайдар, Березовский и Ельцын… Но кредитов власть не дала, поддержала только на словах, а имена у скотины остались. Более того, по всей деревне мода пошла крестить животин звучными именами: говорили, что с такими именами они быстрее набирают вес…

Кормить Габереля Василий решил не как все, а по-своему: пусть-де он сам у мамки титьки сосет. И ему, Василию, не доить корову по первости, да и с Габерелем никаких хлопот с выпаиванием. Все, как в природе.

Первые месяцы и впрямь не было никаких хлопот, но потом захотелось молочка и самому Гусакову. Наладился он было Чудему подоить, только с ведром уселся под нее, а корова так приложила копытом ведро и самого хозяина, что ведро в лепешку, а Василий с неделю с перебинтованной головой ходил.

А сегодня, как поняла Александра, «хермер» решил, видимо, во что бы то ни стало подоить зарвавшуюся скотину. Она спряталась за угол сеновала и стала наблюдать.

«Хермер» Гусаков вбил в землю четыре толстенные кола, принес из дому широкие веревки – парашютные стропы, оставшиеся у него еще со службы в армии, завел между кольев Чудему, и пока она пила из ведра пойло, ловко зафиксировал