Пепел и кровь - Вадим Николаевич Поситко

сомкнув рты. Ауксиларии замыкали марш, им Лукан приказал быть особенно внимательным, поскольку оказаться в окружении – в их случае означало неизбежную и бесславную смерть. Кассий, шагавший рядом с трибуном, по этому поводу высказался:

– У меня еще с вечера плохие предчувствия, порази их молнии Юпитера. Нагнал ты вчера страха, командир!

– Если этот страх сохранит тебе жизнь, дружище, поблагодаришь меня, – посоветовал ему Лукан.

Колонна вошла в ущелье поздним утром и словно попала в другой мир. Солнечный свет уступил место прохладной тени леса, который подступал к тропе так плотно, что в его чаще невозможно было что-либо разглядеть и на расстоянии вытянутой руки. Спустя два или три стадия тропа начала расширяться и забирать вверх, лес отступил и поредел. Однако вместо него, будто выползая из земли, появились голые скалы, которые по мере продвижения отряда вперед становились все выше и все отвеснее. Легионеры задирали головы, настороженно выискивая в серых камнях признаки жизни. Но она словно покинула это мрачное место. И только узкая голубая полоска неба, протянувшаяся над всем ущельем, немного оживляла этот однообразный, унылый пейзаж. Его унылость заразила людей: херсонесцы замедлили шаг, под них вынуждены были подстраиваться римляне; если кто-то и перебрасывался с товарищем негромким словцом, то теперь все молчали, как рыбы. Наконец тропа стала настолько широкой, что по ней свободно могла идти шеренга в пять человек. Кого-то это порадовало, но только не трибуна.

Лукан шарил глазами по стене леса, что нависала с голых утесов, практически закрывая собой неестественно чистые небеса. Ему показалось, что в густой листве блеснула сталь, но это оказалась сорвавшаяся с ветки птица. Не успел он выдохнуть, как с другого дерева взлетела еще одна птаха и унеслась к веселой полоске неба.

«Птицы…» – подумал Лукан и услышал тревожный голос Кассия.

– Командир! – прохрипел центурион, кивком головы указывая влево и вверх.

Гай взглянул на утес и на самом его краю увидел человека. Высокий и крепкий, как дерево, на которое он опирался, он явно выставлял себя напоказ. В свободной правой руке он сжимал короткое копье с широким охотничьим наконечником. И, прежде чем греки успели наложить на тетивы луков стрелы, он вскинул копье к небу.

Рассеянный свет, что еще робко пробивался в ущелье, в одно мгновение закрыла черная туча из камней, копий и стрел. Они летели в эллинов и римлян с двух сторон, летели так густо, что спасения от них, казалось, нет нигде. Легионерам даже не понадобилась команда. Как только командиры нырнули в глубину строя, они закрылись щитами, выстроившись «черепахой». Ауксиларии построились так же. А вот херсонесцы, не обученные римскому военному делу, заметались, как попавшие в западню зверьки. К тому моменту, когда самые сообразительные последовали примеру латинян и, сгрудившись, накрыли свои головы щитами, дно ущелья усеяло не меньше полусотни мертвых греков. Еще с десяток ползали по земле с торчащими из конечностей стрелами и взывали о помощи к богам. Однако богам, очевидно, было сейчас не до них. Новые стрелы и копья впивались в спины раненых, и они навсегда замолкали. Несколько человек, не выдержав смертоносного града, выбежали из строя и попытались найти спасение под отвесными скалами. Сброшенные на них камни превратили их головы в кровавое месиво. Сквозь узкую щель в скутах Лукан наблюдал, как один за другим, хватаясь за размозженные черепа, херсонесцы валились навзничь. Последний из них, с вываливающимися мозгами, в предсмертном порыве безумия бросился к своим товарищам, но натолкнулся на сомкнутые щиты и рухнул в пыль тропы. Возможно, эта смерть оборвала и без того тонкую нить греческого самообладания.

– Сограждане, вперед! – услышал Гай срывающийся на хрип крик Никия.

Херсонесцы, продолжая закрываться щитами и соблюдая строй, побежали. Но по мере этого бега тесный строй их распадался на отдельные части, и вскоре бежал уже каждый сам по себе. Стрелы, копья и камни сыпались им на головы, летели вслед. Те, кому не повезло, падали замертво. Раненые, хромая и воя, пытались бежать дальше, бросив щиты и оружие, проклиная равнодушных богов. Они становились отличными мишенями для таврских стрелков, и те выложили из трупов эллинов длинную дорожку.

– Пора бы и нам размять ноги, – скорее подсказал, чем намекнул Кассий, и Лукан благодарно кивнул.

– Командуй!

– А ну-ка, ребята, не бросим в беде наших отважных союзников! – проревел центурион, и по рядам легионеров, сквозь грохот ударяющихся о скуты камней и копий, прошелестел смех.

«Черепаха» медленно, будто просыпаясь, двинулась вперед. Калиги солдат тяжело и четко впечатывались в каменистую почву, выбивая из нее пыль и мелкие камешки. Шаг за шагом, выдерживая на своем «панцире» удары снарядов, они «догоняли» греков. За первым поворотом тропы плотность обстрела пошла на убыль, и Гай позволил себе выдохнуть. Однако уже через сто шагов он понял, что все только начинается.

Основательно поредевший отряд херсонесцев замер в нескольких шагах от преграждавшего тропу завала. Взбираться на него никто не решался, и греки напоминали сбившуюся в кучу отару овец, которые не знают, куда идти и что вообще делать. Предупредить их о возможной ловушке ни Гай, ни Кассий не успели. Вперед выбежал Никий и патриотичным возгласом «За Херсонес!» увлек за собой остальных. Он первым вскарабкался к вершине завала, но путь ему преградил громила с взлохмаченной бородой, неожиданно появившийся с обратной стороны преграды. Он словно вырос из нее, как мифический великан, в наброшенном на плечи несуразном кожаном плаще. Никий замахнулся мечом. Громила – топором… и лезвие его раскроило череп проводника надвое. Херсонесцы взвыли от ярости и, наплевав на благоразумие, полезли на стену. На ее вершине, рядом с бородачом, возникли другие воины, и в эллинов полетели копья и дротики. Глядя на это сумасшествие, Лукан едва не застонал. Отвагу он ценил, научился ценить за долгие годы войны в Таврике. Но глупость…

– Их нужно остановить! – со скрипом зубов произнес Кассий.

– Вижу! – бросил ему Гай и начал выбираться из строя.

Легионеры, гремя скутами, заняли обычный боевой порядок. Ширина прохода позволяла им выстроиться в шеренги по восемь человек. С тыла их прикрыли подтянувшиеся ауксиларии. Тем временем боевой пыл херсонесцев потух, как вспыхнувшее и ту же погасшее пламя. Они отступили, но на стенах завала осталось лежать не меньше десятка человек. Тавры, выскочившие на его вершину, ликовали: потрясали копьями и топорами, смеялись, посылали врагу насмешки и угрозы.

Прикрываясь щитом, Лукан уже сделал два шага в направлении греков, но застыл, как вкопанный. С вершины оборонительного завала тавров кто-то прокричал его имя, и прозвучало оно на его родном языке…

* * *