На побывке. Роман из быта питерщиков в деревне - Николай Александрович Лейкин
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
– Молодец… Не заставил долго ждать себя… Спасибо… Вот это я люблю, – говорил старик. – Входи, входи… На пороге здороваться не стану…
Флегонт переступил порог, очутившись в чистой комнате, и они поздоровались за руку.
– Фу, франт какой! – воскликнул старик. – Да ты, братец, всякому немцу, пожалуй, под стать! Ну что ж, садись, будь гостем. Старуха моя спит… Пущай спит покуда… Она дама сырая… А дочь сейчас выйдет. Попри-одеться пошла.
Флегонт сел и стал осматривать комнату. Мебель была буковая, гнутая, желтая, в простенке между окном стояло зеркало с подзеркальником и на нем бронзовые часы под стеклянным колпаком, а направо и налево по бронзовому подсвечнику. У другой стены – стол и на нем лампа. В углу стеклянная горка и на полках ее расписные фарфоровые чашки, серебряные ложки и серебряные вызолоченные стаканчики и стопочки с вставленными в них фарфоровыми и сахарными пасхальными яйцами. На стенах олеографические картины в вызолоченных рамках, фотографический портрет какого-то архиерея и портрет самого Размазова со счетами в руке. На окнах тюлевые занавески, и тщательно вымытый крашеный пол с холщовыми половиками дорожкой.
– Ну что, молодец, после Питера-то, я думаю, тебе в наших ярославских деревенских палестинах дико с непривычки? – начал старик Размазов.
– Родина-с… Так как же может быть дико, Парамон Вавилыч, – отвечал Флегонт. – Опять же и то: в Питере в людях живешь, а здесь сам себе хозяин.
– Это точно, это действительно. Ну а как насчет того этого… Не подумываешь, чтоб самому в люди выйти?
– Самому-с? Рано, Парамон Вавилыч, требухи нет-с. На какие же я капиталы, помилуйте?..
– Ну а ежели кто поможет? Ведь в Питере трактиры то и дело из рук в руки переходят. Трактиры то и дело продажные есть. Заведение всегда можно в рассрочку…
– Это точно-с, это действительно, а только сам-то я еще покуда такой основательности, чтоб это самое доверие… Вот послужим, скопируем капиталец…
– Жениться можешь… За женой взять…
– Если такой анахронизм, то оно конечно… но я так располагаю, что рано еще, Парамон Вавилыч, – стоял на своем Флегонт и очень почему-то конфузился.
– Вынырнешь, если не дурак будешь, – хлопнул его по плечу Размазов. – Ну что же, сейчас чай пить будем, – прибавил он и крикнул работнице: – Федосья! Ставь самовар скорей!
VIII
Флегонт не находил больше темы для разговора. Старик Размазов в ожидании самовара тоже барабанил пальцами по столу и бормотал:
– Так вот так-то-с…
В это время скрипнула и приотворилась дверь, выходящая из соседней комнаты, и женский голос спросил:
– Можно войти, папенька?
Старик встрепенулся.
– Войди, войди, – заговорил он и, обратясь к Флегонту, прибавил: – Это дочь моя Елена, вдова, по мужу Хлястина.
В комнату вошла полная женщина лет за тридцать, нарядная, довольно миловидная, но с черными зубами. Одета она была в шелковое гранатового цвета платье, при часах на длинной цепочке через шею, в браслетах, в кольцах, которыми были унизаны все пальцы. От нее несло духами.
– Вот сосед наш, Флегонт Никифорыч… – сказал старик. – Приехал он к родителям на побывку. Смотри-ка, какой хват! Отличишь ли от питерского барина?
– Очень приятно… – пробормотала вдова. – Я сама питерская и очень скучаю по Питеру.
Она подала Флегонту руку и просила его садиться. Старик зевнул и поднялся.
– Ну, ты, Аленушка, посиди с гостем и поговори с ним до самовара, а я пойду и побужу старуху. Пригрелась старая на лежанке после обеда и не встает.
Старик ушел. Вдова села рядом с Флегонтом, облизнула губы и спросила:
– Давно приехали?
– Вчера-с.
– Я видела, как вы проезжали вчера мимо окон в санях на узлах и на чемодане, – проговорила она, забыв, что сейчас только спросила, когда он приехал. – Скучаете по Петербургу?
– Зачем же скучать, коли на побывку приехал-с. Отдыхать надо.
– А я так очень скучаю. Конечно, муж мой около четырех лет как померши, но мы жили в Питере и очень часто ходили по театрам. Скажите, дают теперь пьесу «Тридцать лет жизни игрока»?
– Не могу вам сказать. Я в театр очень редко… так как у нас по вечерам самая главная торговля, – отвечал Флегонт. – Ведь отпускают со двора как? Раз на Рождестве, раз на Пасхе, раз на Масленой. Впрочем, в прошлом году я в Мариинском театре оперу «Фауст» смотрел. В балаганах был…
– «Фауст»? Знаю, знаю «Фауста». Мы тоже с мужем смотрели. Там критика на военного человека и он в полосатых брюках и вот в эдаких громадных перчатках. Оперетка это. Очень смешно.
Флегонт отрицательно покачал головой.
– Критики на военного человека я не помню-с. Смешного тоже не было, потому опера… – отвечал он. – Разве только тогда, когда этот самый красный черт поет. Как его?..
– Мефистофель? Да, да… Только это оперетка… Ну да все равно. «Ограбленную почту» также в клубе видали, «Парижские нищие». Мы с покойником мужем и по клубам, и по «Аркадиям», и по «Ливадиям», пока он не пил. А как пить стал, то страсти Божии… Ведь из-за вина и душу Богу отдал. Спервоначала-то у нас торговля шла хорошо, а потом… – Вдова махнула рукой. – Не хотите ли мой альбом с фотографическими карточками посмотреть? Там и муж мой есть, – предложила она.
– С удовольствием. Я тоже сбираюсь альбом завести.
Начали рассматривать альбом с карточками.
– Вот мой покойник муж, – указала вдова на карточку. – Красивый был, пока не пил. А уж как запил, то опух, все с синяками… А вот и я сама. Видите, какая я была. А это наш знакомый был. Он скотский доктор. Лошадей лечит. Из-за него-то муж и спился. Как придет, бывало, сейчас по рюмочке, потом бутылка коньяку – и поедут по трактирам слонов водить. Уж что я от мужа натерпелась, так и сказать нельзя… А это братья мои… Вот это старший, Ананий… А это его супруга Марья Тимофевна. Ведьма. Я гостила у братца в Питере и нашла бы себе там жениха, но с невесткой-ведьмой нет никакой возможности… Плюнула и
