Запертый сад - Сара Харди

Снаружи, в коридоре, Джордж торопливо сказал:

– Элис! Я хотел на минутку остаться с тобой наедине. Я… Нет, мы не можем здесь говорить. Веди меня туда, где нам надо осмотреть эти ужасы.

Она почти бегом пустилась по коридору к судомойне, темной, пахнущей сыростью, с пустыми полками, с хлопьями краски, свисающими с потолка, с краном, который капал в потрескавшуюся, пятнистую раковину.

Это был ее шанс сознаться во всем, что она скрывала.

– Пожалуйста, – быстро сказал он, обходя покосившийся стол и встав по другую его сторону, явно давая понять: он здесь, только чтобы поговорить. Ничего больше. – Скажи мне, как ты.

Он смотрел на нее, не отводя глаз. Ей надо было решить. И очень быстро. Потому что у нее уже не оставалось сомнений, что она носит его ребенка. За месяц подозрение стало несомненным фактом, и она не знала, следует ли сказать ему, дать надежду на эту новую жизнь, произнести: «Ты будешь отцом».

Он будет вне себя от радости. Но что потом? Как быть дальше? Это поставит его перед ужасным выбором. Как жестоко – все равно что попросить его остаться и упустить свой шанс на излечение.

И тогда он точно умрет.

– Элис. Скажи что-нибудь.

Она сказала:

– Ты жалеешь? О нас? Об этой ночи? Думаешь, что я тебя завлекла, а теперь не даю вернуться в твою жизнь?

– Нет! Да что ты, Элис! Я столько думал о том, что могло бы случиться в других обстоятельствах. Но это невозможно. У тебя теперь новая жизнь. У нас у всех, у тебя, у меня, у твоего мужа.

У твоего мужа: он подчеркнул эти слова, вот ее место, ее роль.

– Но, – продолжил он, и слова его теперь звучали мягче, – я знаю, как несчастлива ты была. Очень долго.

– У меня все хорошо, – сказала она, отводя глаза.

– Ты всегда пытаешься сделать вид, что у тебя все хорошо. А потом меняешь тему. – Он показал на огромную паутину. – С минуты на минуту ты станешь объяснять мне жизненный цикл паука. А потом спросишь, как дела у меня.

Она попыталась улыбнуться.

– Но я правда хочу это знать!

Она не спала ночами, представляя его в чужой стране, без друзей, где некому его любить, некому его обнять, когда он будет лежать больной и испуганный в своей одинокой постели.

– Все, что я знаю, – это что ты уезжаешь в Нью-Йорк. И это так далеко. Но иначе…

Он закончил за нее:

– Если я не поеду, мне действительно недолго останется.

– Но ты ведь так хорошо выглядишь, – сказала она, и ее пронзила безумная идея, что этот мужчина, с которым она провела ночь, не может быть так болен, как все говорят.

– Я очень болен, – сказал он, как будто прочитал ее мысли, и ей отчаянно захотелось обойти стол и обнять его. Но он отступил на шаг.

– Ты боишься? – спросила она. Сама она с ума сходила от страха. За него.

– Боюсь стать инвалидом, да. Боюсь медленно умирать. И ужасно боюсь, что то же самое случится и с тобой, на твой собственный лад, если ты заледенеешь в вечной зиме, будешь стоически все претерпевать, позволишь дням… десятилетиям проходить в такой медленной смерти, машинально делать то, что положено, все больше и больше закрываться.

Он глубоко вздохнул, и у нее мелькнула мысль, что он, должно быть, часами готовился к этой речи.

– У тебя сейчас появилась новая возможность. Как и у меня. И у сэра Стивена. То, что случилось во Франции… конечно, он не смирился с этим и вряд ли когда-нибудь смирится. Но ему теперь не все равно. Это равнодушие к себе, к миру – он старается его преодолеть. Он потратил столько сил и денег, чтобы спасти меня, – а это действия человека, который снова видит в жизни какой-то смысл.

На мгновение на его лице отразилась борьба, как будто ему невыносимо было принимать эту помощь – не от кого-нибудь, а от ее мужа.

– Я бесконечно благодарен вам обоим, – торопливо продолжил он. – Кажется, он еще и Кристофера взял под крыло. Если он ищет способа примириться с собой, спасая других, – это очень хороший способ. Доктор делает то же самое, пытается спасти весь мир, помоги ему Бог. Они с твоим мужем, похоже, подружились – такой вот удивительный альянс. Но они могут отлично поладить. У каждого свои идеи. У каждого свои тайны, которые они стараются забыть. А ты, Элис, ты – моя тайна. – Он сделал шаг вперед, и на мгновение ей показалось, что он собирается заключить ее в объятия. Но он сказал: – Ты ведь любила своего мужа. И я не могу представить, чтобы ты могла любить иначе, чем полностью отдаваясь душой и телом.

Он поднял руки, как будто в отчаянной мольбе.

– Разве ты не видишь? Если кто-нибудь способен к воскрешению – это ты. Господь создал тебя такой сильной – если ты не веришь мне, посмотри на свой огороженный сад. Он ведь будет очень красивый, правда?

Джордж вдруг замолчал: они услышали голоса.

– Скажу коротко, пока никто не пришел: он будет красивый, потому что ты возвратила его к жизни. И ты можешь сделать то же самое со своим мужем.

Дверь судомойни открылась, и Джейн Даунс улыбнулась им обоим. А потом вошел Стивен, а за ним мистер Даунс и Кристофер.

Джордж покраснел, но Элис, сама удивляясь тому, как непринужденно звучит ее голос, сказала:

– Я как раз объясняла, что в шестнадцатом веке кирпичи камина специально затемняли, чтобы они выглядели естественно.

– Да-да, – кивнул Стивен. – И вот здесь бедняга прятался.

Он залез в камин, чтобы показать, как работал механизм, открывающий тайник священника. Улыбка застыла на лице Элис. Ей казалось, что жена доктора за ней наблюдает. Паранойя, рассудила она. Она не могла ничего услышать, Джулиет влетела на кухню первой, требуя показать ей котят. И у Джейн Даунс такой вид просто потому, что она совершенно не хочет кошку, но не может отказать дочери.

Потом Элис услышала, как доктор говорит Стивену: тяжело, должно быть, вернуться с войны и найти дом в таком плачевном состоянии. А Стивен в ответ жалеет, что канадцы не разрушили этот чертов тайник, невыносимо же думать, что кому-то приходилось вот так прятаться, задыхаться и голодать, молиться, чтобы тебя не нашли, и не только в тюдоровской Англии – в любую эпоху, в любой стране.

Джордж возразил, что, несмотря на все ужасы и опасности, через которые дом прошел за сотни лет, он