Война и общество - Синиша Малешевич

инструмент в руках государственной власти. Война – это автономный социологический феномен, часто способный создавать новые социальные реальности. Точно так же идеологическая власть редко используется просто как инструмент политического манипулирования: она тоже обладает независимостью и порождает непредвиденные последствия социальных действий. Таким образом, для полноценного понимания истоков и развития социального расслоения крайне важно проанализировать коллективное насилие и его идеологические основы.

Война и истоки социальной стратификации

Большинство археологов и антропологов сходятся во мнении, что до появления сельского хозяйства и перехода к оседлому образу жизни неравенство между людьми было незначительным (Cashdan, 1980; Angle, 1986; Fry, 2007). Обширные исследования находок в местах проживания групп охотников-собирателей ясно показывают, что они существовали в рамках строго эгалитарных принципов с минимальным или полным отсутствием лидерства (Boehm, 1999; Winterhalder, 2001; De Waal, 2005). Более того, такие группы не склонны к насильственным действиям и, как правило, не способны и не желают вступать в междоусобные конфликты, не говоря уже о полноценных войнах. Таким образом, существует огромное количество доказательств того, что ведение сельского хозяйства и обустройство постоянных поселений развивались параллельно с появлением и распространением социального расслоения и войн (Wright, 1965; Textor, 1967; Kohn, 1987). Другими словами, существует четкая связь между зарождением цивилизации, войнами и институционализированным социальным неравенством (Toynbee, 1950; Eckhardt, 1990, 1992). Тем не менее не существует единого мнения по поводу того, привели ли переход к оседлому образу жизни и развитие сельского хозяйства к расслоению и войнам или же все происходило с точностью до наоборот. Теоретики, вдохновленные марксизмом, утверждают, что решающую роль в этом процессе сыграло сельское хозяйство, поскольку производство излишков продуктов питания позволило возникнуть не производящему продовольствия высшему классу, способному жить за счет труда крестьян-производителей (Childe, 1950; Mandel, 1968). Другие экономические, но более организационно ориентированные подходы сосредоточены на незаменимой роли социальной организации в обеспечении и сохранении избыточного производства. Например, Салинс (Sahlins, 1972) и Хейден (Hayden, 1995) утверждают, что появление возможности хранения продуктов питания более важно, чем их производство, поскольку без организованных систем хранения излишки тратятся впустую, а не создают богатство, которое является предпосылкой стратифицированного социального порядка. Следовательно, не наличие излишков само по себе привело к развитию цивилизации, а социальная организация, обеспечившая систему хранения этих излишков. Однако обе эти позиции делают чрезмерный акцент на производстве в ущерб принуждению и рассматривают войну как побочный продукт экономического или материального роста. Существует мнение, что переход к оседлому, основанному на земледелии образу жизни привел к возникновению жестокой борьбы за свободные сельскохозяйственные земли, а также хранилища продовольствия, находящиеся во владении других групп. Иными словами, возникновение войн интерпретируется как следствие, а не как причина социального расслоения.

Тем не менее, опираясь отчасти на классическую «воинствующую» социологию, можно утверждать, что социальная стратификация фактически родилась в ходе ведения войн. Именно скоординированное коллективное насилие первоначально породило, а затем помогло упрочить относительно стабильные модели социального включения и исключения. Гумплович (Gumplowicz, 2007 [1883], 1899) был прав, когда утверждал, что организованные коллективные насильственные действия сыграли решающую роль в создании стратифицированных социальных порядков. Именно через покорение неорганизованных соседей организованные меньшинства смогли навязать свою власть остальным и в конечном итоге создать доминирующую воинственную страту. Гумплович (Gumplowicz, 1899: 119, 123) утверждает, что, поскольку «человеческий труд не может эксплуатироваться без насилия», кланы и племена должны были «объединяться путем насильственного подчинения одних другим». Аналогичным образом Оппенгеймер (Oppenheimer, 2007) утверждает, что военные набеги приводят к централизации воюющей группы, которая затем может использовать свой организационный потенциал для обеспечения господства над другими группами. Хотя классические теории завоевания больше сосредоточены на генезисе государства, а не на происхождении социального расслоения, они указывают правильное направление для анализа, поскольку связывают развитие организационной власти с возникновением стратификации. В связи с тем, что социальная иерархия требует организационной основы, длительное социальное исключение невозможно без организации. Следовательно, ведение войны самым тесным образом связано с созданием стабильной и прочной социальной организации. Делая чрезмерный акцент на образовании продовольственных излишков, марксистские и другие экономические теории упрощенно и ошибочно предполагают, что те, кто создает излишки, обречены на эксплуатацию. Представляется более реалистичным, что индивиды, которые изначально были способны использовать свою силу, мастерство, интеллект и, прежде всего, организационные способности для производства большего, чем другие члены группы, количества пищи, были также способны использовать эти же качества для защиты произведенных ими излишков[96]. Как убедительно доказывает пример греческих гоплитов, быть одновременно и воином, и фермером – вполне возможно (Goldsworthy, 1997).

Хотя, как большинство классических и современных «воинствующих» исторических социологов не испытывают сомнений в том, что организационная сила в конечном итоге породила первозданные государства, это все же не объясняет происхождение военных организаций. Поскольку завоевания и войны не практиковались кочевыми группами и племенами, неясно, каким образом вообще возникла такого рода организационная власть. Иными словами, хотя очевидно, что военные организации после своего возникновения сыграли важную роль в укреплении стратифицированных социальных устоев и в конечном счете в создании государств и цивилизаций, далеко не очевидно, как именно это было достигнуто[97]. Манн (Mann, 1986: 105–27) утверждает, что это был двухэтапный процесс, который сначала опирался на «схемы экономического праксиса». То есть возможность использования экономических излишков, создаваемых аллювиальным сельским хозяйством, способствовала «территориальной централизации» и установлению политической власти в небольших городах-государствах, что «обеспечивало существование объединенной формы экономической и политической организации». Во-вторых, тот факт, что эти города-государства обычно возникали в более широкой, диффузной религиозной и геополитической среде, связанной с региональными культовыми центрами, означал, что на втором этапе экономическая и политическая власть (городов-государств) постепенно сливалась с властью более мощных идеологических и военных держав. Другими словами, Манн (Mann, 1986: 127) придерживается «широкого экономического взгляда на истоки происхождения», но уточняет, что «на более поздних стадиях процесса большее влияние приобрели милитаристские механизмы».

Однако такая интерпретация все равно дает слишком экономистский ответ, который опирается на производство излишков и не объясняет переход от эгалитарного кочевничества к оседлым стратифицированным порядкам. Поскольку Манн, как и некоторые классические «воинствующие» теоретики, в основном фокусируется на отслеживании происхождения первобытных государств, он уделяет меньше внимания такому важному вопросу, как приход оседлых охотников-собирателей на смену кочевым охотникам-собирателям. Вместе с тем данный переход очень важен, так как он указывает, что реальная стратификация возникла еще до зарождения государственности. Хотя нет сомнений в том, что появление первобытных государств и дальнейшее развитие цивилизации привели к укреплению и институционализированию социальных иерархий, возникновение социальной стратификации произошло при догосударственных общественных формах, таких как вождества. Хотя среди сложных групп оседлых охотников-собирателей наблюдается большое