Искусственные связи - Натан Девер

Впервые, думал Жюльен, он напишет песни себе под стать: мрачные, грустные тексты, почти стихотворения, в которых он вывернет свое нутро, выплеснет ярость и обиду. Что до самой музыки, до мелодий и ритмов, тут он даст себе волю. С попытками заигрывать со слушателем, с бессмысленными уступками последним веяниям покончено. Для «Вместе и порознь» он сочинит такую музыку, какую сам бы хотел услышать: выразит себя как есть, без позерства и притворства, не сдерживая своей страсти к Иоганну Себастьяну Баху. Нечто подобное делал Генсбур в свой самый продуктивный период, когда он гениально придумал взять темы у Бетховена, Шопена и Брамса и превратить их в хиты. Так родились культовые песни, которые исполняли Джейн Биркин, Франс Галль и он сам. Правда, как ни странно, Бахом Генсбур никогда не увлекался, хотя и высоко его ценил. Удивительный парадокс … Решить осовременить творцов былых времен и забыть самого современно звучащего. Разве не Бах был одним из главных изобретателей популярной музыки? К примеру, его кантаты оказались поразительно живучи. Местами они звучат почти танцевально, и обладают беспрецедентной для XVIII века энергетикой. Слова, конечно, малость устарели: они то славят Евангелия, то деяния германских правителей. Но Жюльен не сомневался: стоит заменить рефрены о Христе стихами о нелюбви 2022 года, и музыка Баха зазвучит современнее аккордов Анжель, оригинальнее битов Некфё.

Единственной загвоздкой было найти отправную точку. Усадить себя за работу. И вот тут-то у Жюльена все стопорилось. Пытаясь взяться за песню, он никак не мог отогнать мысли о трех предыдущих альбомах, которые сочинил за последние годы и которые все парижские продюсеры забраковали один за другим. Жюльен начинал понимать и ненавидеть этих людей: псевдорасслабленные типы в футболках, ведущие себя как бизнесмены в костюмах с галстуком. Они изображают приятных ребят, общаются с тобой на ты, гладят по шерстке и хлопают по плечу, на какой-то миг становясь тебе лучшими друзьями. Но хотя на вид они застряли в вечной молодости, их расслабленность – это их оружие. Стоит спросить, понравились ли им твои песни, как маска тут же рассыпается в пыль. Добродушие испаряется так же мгновенно, как появилось, и на смену ему вдруг приходит банкирская холодность. Они начинают объяснять, что твой стиль точно не зайдет, что он слишком старомодный или слишком новаторский, слишком стандартный или слишком странный, слишком простой или слишком сложный – словом, забей ты на это дело; тебе никогда не стать певцом, дают они понять с ноткой сожаления в голосе, как будто всему виной рок, а им и самим грустно, что так. Лучше тебе тихонько продолжать карьеру пианиста, предлагают они на прощание, чтобы в конечном счете казалось, что им небезразлична твоя жизнь. Они стараются хорошо выглядеть, даже когда захлопывают дверь у тебя перед носом. И будут гордиться своим великодушием, хотя на самом деле впрыснули в тебя худший из ядов: желчь ненависти и жажду мести. Они догадываются, что, вернувшись в свою халупу, ты будешь проклинать их во веки веков – то есть до следующего дня, когда решишь снова пойти их очаровывать. Но они остаются учтивыми. Как стражники рая, как сфинксы у врат славы, сторожевые псы несправедливого миропорядка, они всеми силами скрывают шестерни той системы, у которой на побегушках. И Мэй права: связей у Жюльена не было, а таких, как он, много.

Как писать альбом, когда в голове сидит, что все будет впустую? Каждый вечер, вернувшись с частных уроков, он обсасывал эту тревожную мысль. На этот раз у него нет права на ошибку. После долгих лет упрямых проб он разыграет последнюю карту. Решающая попытка. Еще один провал – и он завяжет окончательно. От этой мысли он впадал в ступор. Возвращаясь в свою квартиру-студию, Жюльен прежде всего открывал пиво и совал в духовку замороженную пиццу. Боясь запороть песню, он заставлял себя сперва передохнуть, чтобы снять напряжение и забыть на время про синдром самозванца со всеми его губительными маниями. Он включал свой макбук и заходил в интернет под тем предлогом, что ему нужно внимательней переслушать какую-нибудь кантату Баха. Вот только главная страница предлагала ему вместо этого взглянуть на ролики, о существовании которых он бы ни за что не догадался: «Попугай в прямом эфире сдает убийцу своей хозяйки», «Съемщик мстит хозяевам, громя квартиру», «Парень разбил телефон прохожего о землю», «Студент смотрит порнушку в лекционном зале», «Радиоведущий разыгрывает президента по телефону», «Журналиста рвет в прямом эфире», «Шимпанзе смеется над анекдотом», «Бомж выиграл 300 млн в лото», «В России парень спрыгнул с двадцатого этажа и не поранился», «Неонацист узнает, что он еврей». И начиналась привычная песня: он признавался себе, что и правда никогда не видел, как нацик узнает о своих еврейских корнях, что это должно быть забавно, да к тому же видео длится всего три минуты. Неонацист исчезал, но тут же появлялся калейдоскоп скрытых камер. Жюльен жал на кнопку и так, потихоньку, перепрыгивая с ролика на ролик, вдруг открывал целые пласты человеческой жизни, о которых никогда прежде не слышал и которые, честно говоря, его не очень-то интересовали. Например, технику под названием Anthill Art, которая состоит в том, чтобы вливать в муравейник расплавленный алюминий: в результате получается скульптура, откопав которую можно лицезреть этот энтомологический город впечатляющей глубины и явить на свет все его ветвящиеся коридоры, которым природа назначила быть скрытыми от глаз.

Время шло, а он ничего не делал. Между тем часы показывали уже девять вечера. Вдохновение угасало. Тревоги перетекали в лень, работа не продвигалась ни на йоту. В качестве кульминации он переходил на странички ютуберов. Часто экран предлагал ему пересмотреть знакомые скетчи. Он был уже выжат, а потому все-таки смотрел. Так, неделя за неделей, он кружил по интернету, пытаемый шутками. В итоге он почти наизусть знал ролик «Быть из Ш’ти» от Нормана, где комик с хитринкой рассказывает, что вся дурная слава этих жителей севера Франции идет из телешоу и стереотипов, но их не нужно принимать за скотов, что они такие же люди, как все, и не заслуживают подобных обобщений, что всем нам нужно любить друг друга и поделиться его видео, кликнув сперва на этот голубой кружочек, ведь он такой милый.

Просматривая это видео, Жюльен не засмеялся ни разу. Он терпеть не мог эту моду брать самые заезженные стереотипы и ругать их, предварительно посмеявшись. Так зачем же он превратил этот скетч в ежевечерний ритуал? И сколько миллионов таких Жюльенов во Франции кликают на ненавистные ссылки, точно роботы? Этот вопрос обычно мелькал на кромке сознания ближе к полуночи, за