Французский поцелуй - Таша Эвер

чего-то цитрусового — он пользовался каким-то особым ароматом для дома, и этот запах был таким тёплым, что я сразу почувствовала себя уютно. На стенах висели фотографии — чёрно-белые снимки Прованса, лавандовые поля, старые улочки с каменными мостовыми. Я заметила, что все фотографии были сделаны в одном месте — там, где он был счастлив. И это многое говорило о нём. Я замерла у одной из них: два мальчика, похожие друг на друга как две капли воды, смеются в объектив. Их глаза одинаково блестели, а за спиной — бесконечное лавандовое поле. Я стояла и смотрела на них, чувствуя, как Мишель подошёл сзади, обнял меня за талию, прижался грудью к моей спине, и я почувствовала его дыхание. Его руки скользнули по моему животу, и я ощутила тепло, которое разливалось по всему телу.

— Это я и мой брат, — сказал Мишель, кивая на фотографию. — Мы близнецы. Это фото сделано в Провансе, когда нам было по десять лет. Мы тогда впервые попали во Францию с родителями.

— У тебя есть брат-близнец? — я повернулась к нему. — Ты не говорил.

— Я мало о нём говорю, — сказал он, и его лицо стало серьёзным. — Он... он болен. Он в клинике. Уже год. Но давай не об этом сегодня. Сегодня я хочу, чтобы ты просто была здесь. Со мной. Обещай мне, что хотя бы на один вечер ты выключишь голову и просто будешь рядом.

— Обещаю, — сказала я, и он поцеловал меня в висок, и я почувствовала, как его руки сжимают меня чуть крепче, чем обычно. Мы пошли на кухню, где уже ждал ужин.

Он приготовил утку с апельсиновым соусом — аромат стоял такой, что у меня закружилась голова. На столе уже горели свечи, и в хрустальных бокалах было налито красное вино. Мы сидели за столом у окна, и я смотрела на огни города, которые мерцали внизу. Я отпила вино, и оно было терпким, с нотками вишни и шоколада, и я поняла, что он выбрал его специально, потому что знал, что я люблю красное. Мы разговаривали обо всём. О его детстве, о том, как он учился во Франции, о том, как открыл ресторан. О моей работе, о том, как я когда-то мечтала стать дизайнером, а стала организатором мероприятий. Он слушал меня так внимательно, что я забыла о времени. Я рассказывала ему о том, как в детстве перерисовывала интерьеры из глянцевых журналов, а он смеялся и говорил, что я могла бы проектировать рестораны. Он рассказывал мне о Провансе — о том, как пахнет лаванда, когда жара спадает, и как ветер шевелит виноградные лозы. Это было странно — мы провели вместе уже несколько недель, но только сейчас, у него дома, я почувствовала, что узнаю его по-настоящему. Не просто любовника. Человека. Я смотрела на него, на его руки, которые двигались в воздухе, рассказывая о чём-то, на его глаза, которые становились теплее, когда он говорил о Провансе, и думала о том, как мало я знаю о нём, и как много хочу узнать. Я смотрела на его лицо в свете свечей и понимала, что этот вечер я запомню надолго. Он был другим — не страстным любовником из кабинета, а мягким, почти ранимым мужчиной, который показывал мне свои воспоминания, как драгоценности.

После ужина он включил музыку — ту самую французскую мелодию, под которую мы танцевали в ресторане, — и протянул мне руку. Я поднялась, и он притянул меня к себе. Мы танцевали в его гостиной, босиком на паркете, и это было ещё более интимно, чем секс на рабочем столе. Я чувствовала, как его ладонь лежит на моей талии, как его пальцы чуть сжимаются, когда музыка замедляется. Я уткнулась носом в его плечо и вдыхала его запах — тот самый Chanel Bleu, смешанный с ароматом утки и красного вина. Он прижимал меня к себе, гладил мои волосы и шептал: «Alexandrine, Alexandrine», — как будто это имя было молитвой. Он водил губами по моей шее, и я чувствовала, как моя кожа покрывается мурашками. Его пальцы медленно спускались по моей спине, останавливаясь на пояснице, потом ниже, сжимая ягодицы. Я запрокинула голову, и он поцеловал меня в ключицу. Я чувствовала, как его дыхание становится глубже, как его эрекция упирается в мой живот, и знала, что он хочет меня. И я хотела его.

А потом мы оказались в его спальне. Там было темно, только лунный свет пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы. Я успела заметить большую кровать с белым бельём, прикроватную тумбу с книгой на французском, и настенное большое зеркало. Он подвёл меня к кровати, и мы стояли друг напротив друга, всё ещё одетые, но уже дрожащие от желания. Я чувствовала его взгляд на своём платье, на своих руках, на своих бёдрах, и внутри меня разгорался огонь. Он наклонился и поцеловал меня — медленно, глубоко, и его язык скользнул в мой рот, а руки уже расстегивали молнию на спине. Я чувствовала, как его пальцы касаются моей кожи, как он проводит ими по ключицам, спускается к груди, и от его прикосновений у меня подкашиваются колени. Он раздевал меня не спеша, смакуя каждый сантиметр открывающейся кожи. Платье упало на пол, за ним — лифчик. Я осталась в одних трусах, и он остановился, чтобы посмотреть на меня. Его взгляд скользил по моей груди, по моему животу, и я чувствовала себя желанной, как никогда. Я прикусила губу, чувствуя, как его пальцы касаются моей обнажённой груди, как он гладит сосок, как нажимает на него, и я вздыхаю. Он наклонился и взял мой сосок в рот, обвёл языком, чуть прикусил, и я застонала, запрокинув голову. Его язык был тёплым и влажным, и он играл с моим соском так умело, что я почувствовала, как влага растекается между моими ногами. Я провела пальцами по его волосам и почувствовала, как он улыбается, не отрываясь от моей груди.

Женщина в чёрном

Я стояла перед открытым шкафом уже двадцать минут и не могла выбрать платье. Обычно я всегда знала, что надеть, — моя работа научила меня принимать решения быстро. Но сегодня я перебирала вешалки снова и снова, отодвигала одно платье, доставала другое, прикладывала к себе, смотрела в зеркало и откладывала. Красное? Слишком вызывающе. Чёрное? Слишком траурно. Бежевое? Слишком скучно.