Пальто на голое тело - Ринат Рифович Валиуллин
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
– Каким керосином?
– Отношения взрывоопасные.
– Огнестрельные, – показал красный след на своей белой рубашке Нежинский.
– Да. Либо любимая, либо работа. Дружить не получится. Он ходил домой как на работу. И здесь вы почувствовали, что она вдруг стала любимой. Приревновали.
– О чем вы говорите?
– О жене Осипа. Я ее уже допрашивал.
– И что?
– Она вас тоже любит, но не так, как мужа, а скорее как щенка, который все время ищет ласки.
– Так вот почему она назвала меня Щен, – засветился поэт, будто нашел нужную рифму.
– Да, помните щенка, которого вы нашли на улице? А потом притащили домой.
– Да, и что?
– Я допросил щенка, – улыбнулся Мефисто.
– Зачем? Он такая душка, – рассмеялся шутке Нежинский.
– Так вот он сказал, что это он вас нашел на помойке. Вы понимаете, к чему я?
– Не очень.
– Лиле кажется, что это она подобрала вас, а вам – что это вы ее нашли. И такое встречается очень часто в отношениях. Каждый считает себя спасителем. Отсюда ревность, обиды и выстрелы. Кстати, вы в курсе, что жена давно хотела его пристрелить сама из-за постоянных его измен, возможно, с вами, но не хотела марать руки, а тут появились вы? Вы были, как это вам сказать точнее, антагонист.
– Кишка у них тонка. Чистоплюи, все норовят сделать чужими руками.
– Именно. Она ждала, пока лопнет ваше терпение. Ждала вашей дуэли. Собрала вам целую коллекцию пистолетов. Она ждала, когда вы наброситесь на Осю.
– Не дождалась. Я так и остался Щенком с молочными зубами, – усмехнулся Нежинский. – Я не испытывал к Осе ни малейшего зла.
– Что вы смеетесь?
– Прямо представил себе воздушный шар, на котором лечу.
– Почему бы и нет. Терпение как воздушный шар, на котором мы летим в неизвестность. Чтобы держаться в воздухе, мы выбрасываем мешки с верой. А потом в новостях хроника – чье-то терпение лопнуло, мечты смертельно разбиты.
– Вам надо стихи писать, а не убийствами заниматься.
– А я что, по-вашему, делаю? – что-то записал в толстую папку с делом Мефисто и закрыл ее.
– Что?
– Раскрываю нераскрытые убийства.
– Вы же это дело закрыли?
– Это одно и то же, – заметил Мефисто, накручивая свои усы.
– В смысле?
– В прямом. Не сходи с ума и не торопись со словами, тем более выходками. Надо быть умнее гнева и в трудные моменты держать себя в руках, сохранять спокойствие и смотреть, что будет дальше. Это гораздо интереснее, чем потом извиняться за убийство.
– Вы хотите сказать, что Лиля тоже замешана в моем убийстве?
– Конечно, еще как замешана.
– Я вам не верю, – замотал головой Нежинский.
– И правильно делаете. Я сам себе порой не верю.
– Верить в себя – это самое сложное, не на кого валить.
– Пенять, – выкрутил из усов детектив.
– Да, хороший глагол. Пенять. Надо будет записать. У вас ручки нет?
– Есть, – снова отстегнул Мефисто свою руку и протянул Нежинскому.
– Нет, ручки, чтобы записать. У моей паста вытекла, – снова показал он на красное пятно на рубашке.
– А я думал, вы ранены.
– Это одно и то же. Вообще-то я предпочитаю карандаши. Они не текут.
– Да, но их можно стереть.
– И я о том же. Как бы хотелось все это стереть и начать с чистого листа.
– Так начните, – поправил Мефисто бабочку на шее, и в руке его появилась ручка.
– Погодите, мне надо срочно записать, а то забуду. Вы ручку нашли?
– Да, вот.
Нежинский принял рабочий вид, и на чистом листе начали расти слова:
Я искал всю жизнь чистый лист
Как на зло, и здесь тоже бу. Об этом скрипит кровать.
То мужа на кухне встретишь,
То командир с пистолетом.
Чекисты, драматурги, поэты – все в ее прекрасном
паху.
Если твоя муза шлюха,
Не надо на рифму пенять.
– Красиво, – сказал Мефисто из вежливости, но через несколько минут уже сидел и жалел об этом.
– Это ерунда, сейчас я тебе еще поэму свою новую прочту. Закачаешься, – перешел в порыве на ты Нежинский.
И взялся за свои стихи с таким рвением, будто писал их для Мефисто:
Я вам в уши вдую,
чем вы сами боитесь отравиться,
правду, откусите ее простую,
исказите гримасой не личики,
но уже и не рыльца.
Отравившись смехом предсмертным,
осталось всего ничего,
откажитесь хоть раз от десерта,
оправдав что-то горькое, но свое.
Посмотрев на себя, а не в зеркало,
почистив не зубы, а мысли,
разве вы не замечаете, как померкли
и жизнь превратили в убийство,
как облысели фантазии
на фоне великолепия,
замазывая, замазывая
морщинки своим бесцветием.
Не кабель оголенный, скорее кабель,
развернутый шкурой души лирической,
пусть строки тащатся, как любовь, в постель.
Выключу свет, читайте, ей светлее
без электричества.
Недосягаемые словом,
не я, рассказывать будете вы,
с разумом мобильным, даже спутниковым,
к любви, как к инфекции, не готовые.
Не верите в любви моей силу и способ.
Докажу, пес с вами.
Я же мужчина, а не философ.
Пусть говорят губы, я буду целовать деснами.
Вы хотите сыграть со мной в любовники,
не боитесь увлечься,
умереть безвременно от инфекции сердечной,
стоит ли ускорять пульс ровненький?
Вы же комфорта во мне ищете,
по зубам ли страстей сухожилие?
Не смогу на постели лечь красивой вышивкой,
у ноги собакой покладистой, лживой.
Прав. Со мной будет весело,
в этом уверенность жирная.
Белый свет своим завесила.
Не богиня, вашей чувственности транжира я.
Вы пытаетесь мне голову заморочить
изморосью взгляда, голоса,
считайте, уже удалось, короче,
не тратьте на прелюдию всю мою молодость.
Вот рука, вот согласие, ключи от сердца
получите позже,
у вас их коллекция?
Нет, меня это не тревожит.
Несите руку, вам так идет
моя красота внеземная.
Сколько раз за жизнь миф о ней слух женщины
обнимает,
черт,
не надоедая.
Но вы не повторяйтесь, а то наскучите,
как выхоженный вдоль и поперек бульвар.
Боитесь этого заявления?
Утолите мне жажду скуки коварной
не прохладой,
